— Мои южные родичи болтали о том, что по приказу хранителя императорской печати, евнуха Чжао Гао, умершего императора несколько дней скрывали в его покоях и обращались к нему как к живому, даже когда труп начал смердеть.
По слухам, письмо, повелевающее старшему сыну императора покончить с собой, на самом деле подделал хитрый Чжао Гао. Он враждовал с полководцем Мэн Тянем. Евнух избавился от старшего наследника и его сильных сторонников. Он теперь сам правит империей из-за трона ленивого Ху Хая.
Сделав паузу, Шенне дождалась, пока Модэ поцелует её в нос, и продолжала, чертя пальцем линии на его широкой безволосой груди:
— Говорят, что к поддельному письму с повелением о самоубийстве евнух любезно приложил кинжал с вызолоченной рукоятью, усыпанной самоцветами. Этим дорогим клинком принц Фу Су и перерезал себе горло. Мэн Тянь уговаривал принца не делать этого, но наследник истово почитал отца.
Модэ скривился от отвращения.
— Фу Су оказался слишком, слишком почтительным сыном, — заметила Шенне, пытливо посматривая на возлюбленного из-под длинных ресниц. — Чрезмерная любовь к родителю привела его к гибели.
— Я не повторю его ошибку, — решительно отрезал Модэ и продолжил:
— Этот хитрец Чжао Гао кажется мне похожим на Басана, главу рода Лань. Тот тоже спит и видит, как будет править государством вместо моего младшего брата. Вот только я не глупец Фу Су, об меня зубы можно обломать.
— Покойный император требовал от подданных, в том числе и от детей, слепого повиновения. Ты тоже учишь воинов беспрекословно тебе подчиняться. В этом вы схожи.
— Воины должны выполнять приказы командира. Как мне обходиться со своим сыном, я решу, когда он родится, — сухо сказал Модэ.
Он слегка прикусил зубами розовое ухо Шенне и прошептал в него:
— Любовь моя, а ты можешь подарить мне сына? Он стал бы величайшим воином на свете!
Закрыв глаза, Шенне ответила:
— Не в этом теле.
— Как это понимать? — озадаченно переспросил Модэ.
— Так и понимай. Если я обзаведусь другим телом, тогда можно подумать и о ребёнке. Но мой сын должен стать твоим наследником. На меньшее я не согласна.
Приникнув к Модэ, Шенне стала шептать ему на ухо что-то такое, отчего тот сначала побледнел, затем покраснел и рассмеялся. В это время шаловливая рука лисы начала ласкать Модэ и доигралась до того, что чжуки перевернул возлюбленную на спину, закинул её ноги себе на плечи и набросился на неё с пылом молодого жеребца.
Под утро Шенне прошептала засыпающему Модэ:
— Что же ты творишь, мой леопард! Я теперь с трудом отсюда уйду.
Тот встревожился:
— Я тебе что-то повредил?
— Заездил ты меня до изнеможения, — рассмеялась Шенне и заверила:
— Не волнуйся, такая усталость самая сладкая. Спи, мой повелитель.
Сбежав из плена у юэчжей, Модэ привёл с собой двух коней. Оба оказались породистыми высокорослыми аргамаками из тех, что могли без отдыха пробежать расстояние в тысячу ли. Они отличались от обычных лошадей хунну: низкорослых, крепко сбитых, большеголовых, выносливых и неприхотливых. Зимой эти лошади сами добывали себе пищу в степях, раскапывая снег и находя траву. Капризные тысячелийные кони такого не умели, им требовалось зерно и сено, но как они были красивы!
Одного коня, буланого, Модэ подарил отцу, второго, на котором ехала Шенне, оставил себе. Все знали, что этого вороного жеребца чжуки высоко ценит и рассчитывает, что тот станет отцом резвых жеребят. Для этого вороного и отправили в табун.
Лето кончилось, настала тёплая осень. Солнце уже иссушило траву до желтизны. Во главе сотни воинов Модэ отправился к своим табунам. Там его ждали табунщики, готовые продемонстрировать выучку молодых лошадей: хорошо выезженные боевые кони должны уметь увёртываться от стрел, заслышав их свист, кусать и топтать врагов.
Несколько сотен лошадей просмотрел Модэ и остался ими доволен. На обратном пути отряд наткнулся на табун, возглавляемый вороным аргамаком. Глядя на изящного, высокого, тонконогого коня, чернотой подобного углю, Гийюй подумал, что уворачиваться от стрел его вряд ли учили, но скакун так красив, что это можно ему простить.
Краем глаза Гийюй заметил движение Модэ, повернулся к нему и оторопел — чжуки поднимал свой лук со стрелой и целился в любимого вороного. Щёлкнула тетива, засвистела сигнальная стрела и вонзилась в шею жеребца. Тот поднялся на дыбы. Мысленно Гийюй взвыл: «Зачем же убивать прекрасное животное?», но натянул лук и спустил тетиву, как делал это сотни раз.
Множество стрел вонзилось в коня — он, всхрапнув, рухнул наземь. Не все воины отряда отважились выстрелить в вороного. Повинуясь взмаху руки чжуки, его воины окружили, спешили ослушавшихся приказа, и Модэ сухо произнёс:
— Те, кто не выполняет мои приказы, должны умереть.
Десятку ослушников отрубили головы, невзирая на их мольбы и оправдания, мол, не могли они стрелять в любимого княжеского коня.
