Ставку шаньюя окружали кибитки, поставленные почти сплошной стеной, затем кольцо юрт его десятитысячного войска. Юрты старались расставлять через равные промежутки, у них привязывали сторожевых псов, а у горящих костров между юртами сидели и лежали свободные воины. День и ночь в лагере расхаживали караульные. Поодаль расположились становища поменьше — кибитки с юртами, принадлежавшие родовым князьям.
Свой лагерь Модэ приказал разбить ещё дальше и усиленно охранять его. Тем вечером он принял у себя Пуну, ещё нескольких князей, в том числе своего родича по матери, главу рода Хуань. Тот рассыпался в любезностях и всячески давал понять, что Модэ может на него рассчитывать. Это хорошо. Предводитель Хуань мог не уделять внимания мальчику, которого многие считали обречённым на скорую гибель, но теперь он всячески старался снискать расположение взрослого, сильного наследника шаньюя, рождённого женщиной из рода Хуань.
На следующее утро Модэ присутствовал на церемонии поклонения Солнцу, и по окончании ритуала подошёл с приветствием к отцу. Тумань выразил ему сочувствие по случаю смерти любимой жены Жаргал.
— Несчастный случай во время охоты, как это прискорбно, — говорил Тумань, испытующе глядя на сына узкими тёмными глазами.
— О да, — соглашался Модэ. — Бедняжка Жаргал увлеклась и попала под случайный выстрел. Виновные казнены. Свою дочь я, пожалуй, не стану учить владеть оружием. Не хочу для неё подобной судьбы.
Расспросив старшего сына о здоровье внучки и невестки, о его уделе, Тумань отпустил Модэ, сказав, что все важные вопросы предстоит обсудить на Совете.
Вертевшийся поблизости десятилетний Ушилу подбежал и поздоровался. Он успел подрасти с тех пор, как Модэ его видел. Когда старший брат приветливо ответил, Ушилу весело заулыбался, щуря блестящие карие глаза, хотел что-то спросить.
Улыбка слетела с его лица, когда из своей белой юрты выплыла и прошествовала к ним яньчжи Сарнай в великолепных, затканных золотом красных китайских шелках. Когда она двигалась, тихо позванивали многочисленные золотые, с самоцветами и жемчугом, украшения в ее чёрных косах, на висках, шее, на груди и руках. За госпожой семенили хорошенькие служанки.
Модэ поклонился мачехе, перебросился с ней несколькими вежливыми фразами и отошёл. Сарнай строгим взглядом удержала на месте своего сына, и Модэ невольно посочувствовал мальчику. Хотя хорошо, что тот не увязался за ним.
В течение дня Модэ беседовал с князьями, обедал в юрте Пуну. Сегодня все отдыхали после дороги, готовились к завтрашней охоте. После неё должен был состояться Совет. Ближе к закату Модэ приказал оседлать коня и уехал прогуляться, взяв с собой охранную сотню.
В степи ему повезло. Они повстречали воинов, которые поймали в табуне и вели в ставку знаменитого белого тысячелийного жеребца шаньюя. На охоту Тумань выедет на этом коне.
Судьба опять благоволила Модэ — ему требовалось последнее испытание верности воинов, и он крикнул людям отца:
— Эй, вы! Это же конь шаньюя?
Ему ответили утвердительно, и тогда Модэ натянул лук и выстрелил. Ошеломлённые воины шаньюя ничего не успели понять, как раздалось пение сигнальной стрелы, а вслед за ней засвистели обычные. Белый жеребец взвизгнул и свалился на землю, утыканный стрелами, как щетиной.
Глядя на этого чудовищного ежа, люди шаньюя оцепенели — свершилось что-то непонятное. Воины пришлого отряда хранили молчание. Шестеро из них подъехали к коню и принялись вытаскивать из него стрелы. Когда один из шаньюевых людей опомнился и, запинаясь, спросил, что это значит, ему посоветовали закрыть рот, пока господин не приказал сделать то же самое с ним.
Воины шаньюя с опаской косились на предводителя пришельцев — Модэ наблюдал за происходящим молча. За его спиной догорал закат.
Когда воины Модэ закончили собирать и пересчитывать стрелы, Гийюй бесстрастным голосом доложил:
— Здесь все до одной.
Модэ поднял своего рыжего коня на дыбы и поскакал в закат, навстречу небесному пламени. За ним следовали его люди — теперь он не сомневался в их верности.
Разумеется, Модэ узнали, и вскоре о жутковатой выходке сообщили шаньюю. Тот грязно выругался и велел доставить к себе старшего сына, почти сразу передумал, отменил приказ и распорядился позвать к нему князя Басана, главу рода Лань.
Старый Басан прибыл к шаньюю, когда гнев того слегка утих. Предводитель рода Лань появился на свет на два десятка лет раньше Туманя, и правитель привык доверять его мудрым советам. Известие о гибели коня поразило и Басана. Справившись с удивлением, он напомнил Туманю про слухи о сумасшествии Модэ.
— Это весьма прискорбно, но свихнувшийся восточный чжуки может быть опасен для тебя, мой повелитель, — рассудительно говорил седобородый Басан. — И не только для тебя. Жизнь всех, кого ты любишь, отныне под угрозой.
Представив себе круглое щекастое лицо младшего сына, невинного ребёнка, Тумань понял, что это правда. Белый жеребец никому не причинил зла, но его убили, потому что он принадлежал ему, шаньюю. Это наглый, неприкрытый вызов. Старший сын ненавидит всё, что дорого Туманю, поэтому…
