Покинув сестру, Гийюй поспешил к родным. Его проводили к юрте семьи, он вошёл и замер — на постели лежала жена, без сомнения, больная, с раскрасневшимися от жара щеками. Рядом с ней сидела её пятнадцатилетняя дочь Айана, племянница и падчерица Гийюя.
Увидев вошедшего, Айана вскочила и бросилась к Гийюю:
— Отец!
Гийюй обнял девочку, стал расспрашивать о болезни матери. Оказалось, что сама Айана успела переболеть, а её мать лежит в беспамятстве и в жару уже седьмой день.
— Ты не подпускаешь к ней младших? — обеспокоенно спросил Гийюй. — Они же не больны?
Айана молчала. Схватив её за плечи, Гийюй спросил:
— Где дети? Отвечай!
— Тимир здесь, отлучился ненадолго. А…, — девочка замолчала опять.
По её полным слёз глазам Гийюй понял, что произошло. Айана расплакалась. Гийюй обнял её, отпустил, погладил по голове и вышел.
У юрты ждал пасынок, тринадцатилетний Тимир. Он отвёл Гийюя на кладбище под хмурым серым небом, показал три свежих холмика.
— Оставь меня, — сказал ему Гийюй, и подросток ушёл.
Только тогда Гийюй упал на колени у могильных насыпей. Они были такие маленькие!
Он вновь и вновь повторял имена своих детей: улыбчивый малыш Пуну, которого он возил в седле перед собой, серьёзный Октай, который в пять лет уже уверенно ездил верхом сам, озорной восьмилетний Юйби, пасынок, появившийся на свет уже в юрте Гийюя. Этого мальчика Гийюй впервые взял на руки новорожденным и, заменяя погибшего брата, дал имя его ребёнку. Теперь Юйби узнает своего настоящего отца, а вот его младшенькие, как им одиноко там, с предками.
Медленно заходило багровое солнце, дул холодный осенний ветер, а Гийюй стоял на коленях у могил, плакал и в отчаянии бил кулаками по земле, по жухлой траве. Нет у него больше радости и жить незачем. О, если бы боги забрали жизнь у него, оставив детей в мире живых! Вот только торговаться с Небом поздно. Поздно!
Уже в сумерках Гийюй вернулся в становище, узнал, хорошо ли устроили его людей, и упал на постель, тут же забывшись
На следующий день, сидя у постели бредящей жены, он думал, не лучше ли ей умереть, не узнав о гибели детей. Ему тяжело, словно у него отгрызли кусок сердца, а ей будет ещё хуже. Впрочем, пусть решают боги.
Узнав о смерти сестрёнки Жаргал и её матери, Айана и Тимир тоже плакали. Мальчик крепился, пока Гийюй не сказал ему:
— Оплакать родных не стыдно, сынок. А ваша мать выздоровеет, милостью Неба.
Перед отъездом он попрощался с Чечек, и та тоже разделила его скорбь. Ещё в порыве отчаяния сестра рассказала, как Модэ со своей яньчжи приходили к ней, просили провести ритуал над младенцем, чтобы защитить его, и как она отказалась.
— Как я глупа! Алтынай колдовала над старшими детьми, и никто из них не заболел. Если бы я тогда отдала малыша, он был бы теперь жив. Я виновата, брат, виновата! О, мой бедный сыночек!
Что тут можно было сказать? Гийюй молча гладил по голове приникшую к нему сестру и вспоминал слова Модэ «Утешь её — я не могу».
Когда Гийюй вернулся в ставку, шаньюй уже справился со своим горем и выглядел как обычно. Модэ сразу догадался, что случилось, спросил и выслушал, похлопал Гийюя по плечу и отпустил.
Вскоре шаньюй вызвал Гийюя к себе вновь и дал новое поручение. Дела позволяли забыться, хотя осенний холод навсегда поселился в груди, заполнив жуткую пустоту внутри.
Надо было скакать к границе, куда приехало новое посольство с юга, встречать и провожать южан в ставку. Опять пришлось ехать от кочевья к кочевью, в каждом из которых слышались рыдания людей, потерявших близких.
Довелось наткнуться на становище, где вымерли все, и отряду Гийюя пришлось хоронить разлагающиеся трупы.
Послы расспрашивали об ужасном моровом поветрии, унёсшем множество жизней, сочувствовали и боялись заболеть сами.
В ставке послы передали шаньюю дары и приветствия от самого императора Лю Бана. Император выражал желание жить в мире с северными соседями, и Модэ отвечал столь же вежливо, мол, хунну тоже не хотят войны. Получив подарки для императора, меха, лошадей, нефрит из страны динлинов, послы уехали. Гийюй опять проводил их до границы.
Моровое поветрие утихало. Из-за него большая осенняя охота была не столь многолюдной, как в прежние годы. Болезнь пощадила Модэ и самого Гийюя, хотя тот и мечтал о смерти. Надо жить дальше.
По приказу Модэ, Гийюй привёз в ставку Чечек с детьми и свою жену Сайхан с пасынками. Исхудавшая жена Гийюя еле ходила, порой заговаривалась, у неё всё валилось из рук. Тимир переболел, но выздоровел, а вот старших детей шаньюя болезнь не коснулась.
После возвращения Чечек в ставку, Модэ заходил к ней раз в семь дней, ужинал, сухо беседовал с ней о детях и уходил, не оставаясь на ночь. Поползли слухи о том, что шаньюй гневается на Чечек.
Гийюю донесли, что третья жена повелителя, молоденькая Иркене, позволяет себе насмехаться над постаревшей и подурневшей Чечек. Он стал уговаривать сестру помириться с мужем — та согласилась.
