Письмо свое Тихончук принес сам и сдал его под расписку в приемную. Уже в этом просматривалась его опытность в подобных ситуациях. Морозов прочел послание еще в пятницу, где-то через час после ухода Рокотова, и понял, что этот клочок бумаги может поднять такую бурю, которая сметет со своих мест немало людей, наивно поверивших в ласку Александра Еремеевича, в его дружбу и преданность. Морозов чувствовал свою ущербность, оттого что когда-то позволил себе несколько раз съесть под крышей «Поплавка» несколько неоплаченных бифштексов, потому что встречался с Тихончуком за партией «джокера», выезжал с ним на природу и даже фотографировался вместе. Кто мог предположить такое развитие событий?
— Эдуард Николаевич, ответьте мне на один вопрос: Тихончук и впрямь приходил к вам вечером в сопровождении Немировой?
— Да.
— Понятно… Так вот, друг мой, теперь держитесь.
— Я все понимаю. Только бояться мне нечего.
— Да-да, конечно. — Морозов пододвинул к себе бумаги, лежащие на краю стола. — Дело передайте Лопатину, а сами садитесь в кабинете и пишите объяснительную. Очень подробную, со всеми нюансами. Понимаете?
— Да. Разрешите идти?
— Идите.
Рокотов вышел, а Геннадий Юрьевич поднялся из-за стола, подошел к окну. Безусловно, когда в пятницу Тихончук еще раз зашел к нему, в его кармане уже лежал этот опус. Он уже готов был пустить его в дело. Не хватало повода. И поводом этим послужил их последний разговор.
Тихончук зашел уже перед концом рабочего дня. Морозов молча смотрел, как он усаживается у стола. Сказать ему было нечего. Надежда на то, что дело прекратят после уплаты денег и отказа комбината от иска, рухнула. Александр Еремеевич кашлянул:
— Геннадий Юрьевич, как там наши дела?
— Ваши дела? Ваши дела таковы. Следствие будет продолжаться, вот все, что я вам скажу.
— Значит, так… Ладно. А ваша позиция, простите, какая?
— Моя? Моя позиция государственная. То, что мы были с вами знакомы, не дает вам права говорить со мной как с соучастником.
— Ого, — усмехнулся Тихончук, — что-то переменилось в верхних этажах областной прокурорской власти. Даже такой тон. А я ведь шел к товарищу, а не к прокурору.
— Товарищи встречаются за пределами прокуратуры.
— Так вы ж, Геннадий Юрьевич, теперь, наверное, и не захотите со мной встречаться? Испачкаться можно. Вы ж чистенький.
— Оставьте этот тон. Чем могу еще служить?
— Так-так… Ладно, бывайте здоровы, Геннадий Юрьевич.
Побагровевший Александр Еремеевич вскочил со стула, схватил папочку и метнулся к двери. Морозов не успел даже осмыслить разговор с ним, как из приемной принесли этот самый опус. Хорошо еще, что прокурор к этому времени уехал и бумагу доставили ему, Морозову, и, таким образом, Геннадий Юрьевич успел подготовиться к разговору с Ладыгиным о задержке отъезда Рокотова.
Сережа Лопатин, худой, мрачноватый, старательный, в вечном сером кримпленовом пиджаке, зашел к Рокотову в кабинет, явно стесняясь своей роли. Ему всегда доставались самые невеселые дела, от которых отбивались остальные. У него занимали деньги, когда до зарплаты не хватало трешки, и не всегда отдавали, а напомнить он не мог. Это был фанатик следственной работы, пришедший в прокуратуру после милицейской школы, шести лет работы участковым и института, где учился, совмещая учебу с работой лаборанта на кафедре. Было ему уже где-то около сорока, но никто не звал его по имени-отчеству, кроме подопечных. Его вечно прикрепляли к стажерам, в надежде, что он добросовестно исправит их ошибки.
— Эдик, ты извини… — сказал он, расписываясь в журнале, — я тут, понимаешь, ни при чем. Вызвали, сказали.
— Да ладно, я не понимаю, что ли? Просьба есть: дотяни.
— Не сомневайся. Почитаю, потом зайду, может, подскажешь что.
