Метель убаюкивала. Так бы и прилег, так бы и вытянулся. Чтоб просторно было, чтоб без торопливостей. Так нет, замерзнет. Знает он эту чертову смерть. Сладко да тихо в мороз подбирается. А потом сыщут его через несколько дней скрюченным. Нет, так не выйдет. Не пожил еще. Не пожил.
А может, и впрямь, закрыть глаза, да и кончить все? Псом бездомным надоело по свету. Никто не ждет, никто не рад тебе. А коли улыбаются, так за деньги, вроде официантов в ресторане. Так сказать, по службе.
Нет, не дело. В руках еще силушка гуляет, ногам бы километры махать. Сердце коли послушать, так оно совсем по-молодому отстукивает. И назло всем он еще поживет. А коли что, так в дом для престарелых подастся. За пенсию примут. А не примут, так он знает, куда жаловаться. Нонче жалобщиков слушают. Да еще как слушают.
С трудом поднялся. Уж больно теплую нору насидел. Поднял воротник, стряхнул соломинки, шагнул под метель. Накинулась на него яростно. Зашагал напрямик, туда, где за переездом аукались автомобили. В кармане шуршала трешка — прямой билет на любой грузовик. Ничто метель. Шоферюга ее, зелененькую, и в темноте разглядит. Нужно только не руку, а трешку поднимать. Испытанный метод.
Перебираясь через сугробы, отворачиваясь от кусачего ветра, думал он про сына, который в очередной раз отказался от него. Не хотелось думать, что во всем этом есть его, Андрей Корнилыча, вина. Легче было думать, что сыну так лучше, чтоб не отвечать за отцовские грехи. Жизнь-то у него только начинается. А в анкете все не объяснишь. Так думалось легче и даже красивее как-то. Получалось, что он страдает за кровь свою, за то, чтоб сынку да внучку полегче жилось. А голос другой, совестливый, в минуты эти то ли жалостливо, то ли восхищенно нашептывал:
— Ну и сукин же ты сын, Андрюха, ну и сукин сын… Даже тут крутанулся… Даже тут.
Ему еще жить. Ему еще долго жить, хоть сверстники многие уже давно под могильными камнями.
— Причина? — Морозов, как показалось Эдьке, глянул на него сочувственно. — Причина, Эдуард Николаевич, серьезная. Да вы садитесь. Вот, пожалуйста, ознакомьтесь с этой бумагой. Ознакомьтесь серьезно, потому что сразу после этого вам придется писать другую бумагу.
Едва только Рокотов увидел подпись на листке, убористо занятом машинописным текстом, он понял все. Товарищ Тихончук решил перейти в наступление. Он только проглядел содержание и протянул листок Морозову:
— Я предполагал мерзость. Но не до такой степени.
Морозов кивнул:
— Согласен с вами. Гнусность. Однако вы грамотный юрист, Эдуард Николаевич, и понимаете, что в создавшейся обстановке руководство прокуратуры вынуждено передать дело Корнева другому следователю. Подчеркиваю, я сожалею об этом.
Эдька верил сейчас Морозову. Лицо Геннадия Юрьевича было осунувшимся. Видно, выходные дни дались ему не просто. Чувствовал Рокотов вокруг всей этой истории с Корневым и Тихончуком какой-то личный интерес Морозова, однако не мог упрекнуть Геннадия Юрьевича в чем-то ином, кроме излишней перестраховки и несколько нервного отношения к неисполнению своих советов. Все это было из области личностного. При всех своих недостатках Морозов оставался одним из лучших специалистов, и это навряд ли кто мог оспаривать. А то, что он хочет стать прокурором — это еще не криминал. Эдька тоже не отказался бы от такого поста, но понимает, что ему до него еще немало трудных ступенек, а Морозов эти ступеньки уже прошел. Навряд ли могло сейчас прийти в голову Эдуарду Рокотову, что его ближайший начальник ничуть не в меньшей степени озабочен и возмущен именно тем местом в жалобе Тихончука, что и он, а именно упоминанием имени Надежды Немировой и сообщением о том, что она сопровождала его во время вечернего визита к Рокотову на квартиру. Тихончук не упоминал о каких-либо своих предложениях следователю, но он был твердо убежден в том, что Эдька в те дни ничего не сообщил своему начальству об этом визите из-за боязни вовлечь в дело Надю. И не ошибся. Факт визита родственника подследственного на квартиру к следователю в позднее вечернее время давал простор для предположений ничуть не меньший, чем прямое обвинение, а Тихончук укрыл это сообщение в потоке голословных обвинений Рокотова в грубости и некомпетентности. Но главное было отмечено сразу, и на это именно он рассчитывал: было неофициальное свидание следователя с человеком, который представлял интересы Корнева, свидание поздно вечером на квартире Рокотова, свидание без свидетелей, продолжавшееся более десяти минут. Морозов, скажем, отметил для себя еще один момент, создававший и ему излишний повод для беспокойства: введение в круг лиц, так или иначе связанных с Корневым, Нади Немировой могло вывести следствие на ее отца, а там уж и рукой подать до вывода о встречах Геннадия Юрьевича не только с Немировым, но и с Тихончуком.
