Плеснулась в душе жалость к себе: а ну как придется где-то вот так умирать? Больше всего боялся дома для престарелых. Надеялся на то, что с годами сын поймет, простит. Похоже, что расставались теперь навсегда А как же быть? Для кого собирал деньги? Для кого не жалел себя ни в сибирских морозах, ни при среднеазиатской жаре? Хоть никогда не отказывал себе в радостях жизни: сладко ел и мягко спал, все ж целые годы собирал деньгу, чтоб когда-то вручить сыну или внуку. Картину эту видел во всех деталях и представлял ее часто: он отдает деньги своим, и они счастливы — такая прорва денег, хоть машину покупай, хоть на курорты паняй. Сын, прослезившись, берет его за плечи, ведет к столу, внук щебечет что-то свое, ласковое, неразборчивое, невеста подкладывает любимому свекру лучшие куски, а он, Андрей Корнилов, тоже разволновавшись душой, машет рукой: «Что деньги, разве кровь родная не дороже… Да я… Да что тут говорить?» Дальше фантазия не шла, оставив впереди голубую мечтательную дымку, будто давая волю самым смелым предположениям.
Метель ворвалась в мечты злым насмешливым воем. Куда идти, к кому идти? Где искать опору, убежище? Кому он нужен, если, не дай бог, случится что-то со здоровьем? Кто пригреет, кто руку протянет? Сейчас он был в претензии ко всему свету, ко всему человечеству. Он не хотел помнить, что шестьдесят с лишним лет жил для себя одного, твердо веря в то, что на этой земле каждый норовит обставить соседа и тот, кто преуспеет в этом, удалец и счастливчик. Десятки лет убеждал себя в том, что людям верить нельзя: обманут, обведут.
Многие годы жизни глушил он в себе мысли о том, что зла на земле меньше, чем добра. И хоть общение с людьми постоянно давало ему доказательства того, что люди, в подавляющем большинстве, всегда готовы помочь, поддержать, накормить, коли возникает в этом нужда, все ж думать о человеческой несправедливости было сподручнее. Тогда и он мог к миру с волчьим оскалом, в обиде да в претензии. А то б как жить-то? Как лелеять себя?
Игру эту нашел он давно. Для того, другого человека, который просыпался в нем тогда, когда приходилось в очередной раз кого-то обижать. Поначалу, после смерти Васьки Ряднова, голос этого человека был таким громким и совестливым, что чуть было не повернул всю его судьбину на другой путь. А тут случилось, что, подсчитывая в очередной раз заработанную деньгу, не досчитался он пяти сотен. Взял, видать, кто-то из соседей по комнате в общежитии. С той поры стал он опять самим собой и только год спустя обнаружил злосчастные сотни зашитыми в фуфайке и припомнил обстоятельства этого случая, когда Генка Мухамедьяров, парень нагловатый и хитрый, во время празднования бригадирского дня рождения, сказал при всех, что надо бы поревизовать кубышку Андрея Корнилыча. Уж больно, дескать, прижимисто живет. Тревога ударила тогда в нетрезвую голову и, дав тягу с мужицких посиделок, торопливо зашил он в данную фуфайку всю не положенную на книжку наличность. А поутру, с похмелья ничего ровно не помня, накинулся на Генку по части денег, и тот вынужден был уйти из бригады, так как всем памятен был застольный разговор.
Утешал он себя, что в мире каждый норовит отхватить кусок за счет другого, и коли видел что подобное в жизни или кинофильме, прихваливал себя за ум-разум. Коли удавалось ему получить в магазине сдачу чуть большую, чем полагалось, — радовался. Считал торгашей самой что ни на есть разворотливой частью человечества, всегда имеющей от работы солидный приварок.
Прикинул, что сейчас в хате. Фрося вернулась небось. Может, уже и кинулась? Баба она ничего, справная баба. Только вот резону сидеть в этом селе для него нету. Жалко, конечное дело, плакать будет. Да что, коли умная, так скажет соседям, что сама согнала с дому примака. А коли дура, так и спросу нет. На всех дураков в мире ума не напасешься.
Надо б двигаться, да пригрелся. А ну кинься в ветрюгу? И чего это в наших среднероссийских черноземных местах такая студень? Оно б на сибирскую погоду в самый раз пошло, а вот тут… Нескладность в природе выходит. Будто черт специально под его уход наворожил.
Куда ж податься? Никак на юг, к морю теплому? Зараз там хорошо, солнышко ласковое, с продуктами в самый раз. Гдесь снять комнатенку, чтоб морской прибой доносился, вынуть из чемодана кителек поношенный военный да офицерскую фуражку без кокарды. К ветеранам нынче отношение ласковое. Документов он не подделает, коли одежину под отставника наденет. Статьи такой нету, а люди со стороны к нему уже заранее со скидкой. Ежли разбираться, так и его заслуга есть в победе, потому как в сорок втором, в самое пекло, он тоже не в кусты пулял, а в живых, идущих навстречу немцев. И медаль у него была.
Деньги есть, вот что главное. Они не выдадут, не подведут. С ними любого уговоришь. Недаром корячился все эти годы, ох недаром.
