Не сожалела, приближаясь к краю и коленями опираясь о темное дерево рамки. Не сожалела, цепляя за серебряное плетение, обвивающее шею смотрящего на нее. Не сожалела, обнажая мелкие зубы в некоем подобии странной улыбки, прежде чем они соприкоснулись висками, и ее неровное дыхание почти незаметно колыхнуло концы его светлых волос. И позволяя горячим рукам все же лечь на ее спину, чтобы мгновением спустя расстегнуть крючки бюстгальтера, тоже не сожалела. Только надеялась, что хотя бы это останется за объективами камер: она прекрасно знала, что ее выходку в гостиной все равно донесут отцу. Но той половины для него было бы достаточно, а для ее растоптанных сегодняшним вечером внутренностей — нет.
Разбивая так старательно укрепленные рамки поведения, подогнула ногу, свободной стопой скользя по бедру стоящего напротив Кира. Представляя возмущенно багровеющее лицо папы, внутренне смеялась и расстегивала ремень: последние пуговицы рубашки секундами ранее были безжалостно оторваны из нежелания возиться с ними дольше. И не могла точно сказать, полностью ли из стремления смести все родительские запреты и наставления, хотела сейчас молодого человека перед ней.
Ей было двадцать лет, она уже давно не являлась невинной девочкой, но до этого момента все ее связи имели под собой влюбленность.
Самого Кира ее мотивы абсолютно не интересовали. Достаточно было влечения к действительно превосходному телу и магнетизма, исходящего от него. Понимания, что от него вообще не хотят ничего кроме секса: ни тех-самых-возвышенных слов, ни излишнего внимания, ни обещаний. И сложно было спорить с тем, что гордость и некоторое превосходство, столь явно читающиеся в ней, отличные от пустой и дешевой стервозности, привлекали, заставляли задержать взгляд еще ненадолго, изучить еще чуть внимательнее. Заставляли признавать ее, а не воспринимать как одноразовую шлюху. Она хотела его тело, но иначе. И этого было достаточно.
Не отсчитывались секунды-вопросы, якобы созданные для того, чтобы проверить трезвость решимости каждого. Не изливались тонны нежности, призванной не испугать напором. Хриплый голос солистки заменил любые возможно-потребовавшиеся-бы слова людям, не знавшим даже имен друг друга. Беззвучно повторяя те же фразы, Сашка едва повернула голову, чтобы дотронуться губами до выемки между ключицами: по коже, вызванные легкой щекоткой, пробежались мурашки, и до того изучавшие узкую женскую спину руки скользнули ниже, надавливая на четко прослеживающиеся ямочки у поясницы. Полустон-полувздох — как главная реакция, подтвердившая одну из догадок: с ней и вправду следовало действовать не так, как с большинством. Еще один полустон-полувздох — в ответ на быстрый поцелуй за ухом, и уже ее холодная ладонь накрыла низ его живота, двигаясь вдоль темной линии волос.
Изгибающаяся перед ним девушка, с насмешкой в стальных глазах до пронзительной боли сжимающая и массирующая головку его члена, сбивала с толку, вызывая крайне противоречивые и не поддающиеся классификации чувства: то ли предлагала соперничество в странном поединке, но при этом он не мог — и не хотел — представлять ее умоляющей; то ли стремилась что-то доказать, но явно не ему, а какому-то отсутствующему здесь свидетелю; то ли — что пробивалось лишь краткими мгновениями — просто о чем-то просила. Но просьбы не вязались с ее образом, нарисованным получасом их (не)знакомства и семью минутами стриптиза.
Вынужденная вцепиться в его плечи, чтобы удержаться на деревянной рамке, когда он резко вошел в нее, Сашка еще сильнее прогнулась в спине, с извращенным наслаждением отмечая, что ни один из них не стремился особо доставить другому удовольствия, действуя скорее эгоистично и по собственным ощущениям, нежели по чужим, но назвать себя обделенным не смог бы ни один. Кир — она это прекрасно чувствовала — не меньше ее был рад отсутствию долгой прелюдии, хотя стриптиз можно было бы счесть за ее подобие. Да и то, что руководство процессом переходило из рук в руки, похоже, тоже не вызывало вопросов — они держались на грани, балансируя по острому лезвию, но каждый новый порез лишь вводил в кровь новую порцию экстази. Ошметки какого-то якобы-вечного чувства разлетелись по внутреннему миру, похожему на выжженный ад, и Сашка с равнодушной ясностью поняла, что ей было абсолютно наплевать, кто сегодня просил бы ее руки: взбесил лишь факт требований, предоставляемых папой ее потенциальному-будущему мужу. Но не отказ именно Грише.
