Из соседней квартиры выглядывает на лестницу соседка Жанна. Она не спешит запахнуть халатик. Я вижу высокую, молодую грудь, едва прикрытую кружевом рубашки. Но глаза ее, как всегда, строгие.
— С чего это он такой шум поднял? Вроде обедать рановато.
— Доброе утро, Жанна, — смиренно говорю я. (Что еще я могу ответить?)
— С чего это вы с утра так нарядились? — насмешливо спрашивает она. Серые глаза ее холодно и испытующе рассматривают меня.
— Встреча у меня… на дипломатическом уровне. — Я вызываю лифт, но Жанна не уходит. А за дверью, как капризный ребенок, надрывается мой будильник.
— Ах, встреча! А я-то думала, что он, бедненький, один-одинешенек…
— Жанна, — доносится голос ее мужа, — что, уже пора обедать? Боже мой, этот будильник так кричит, Жанна! — Он тоже появляется в дверях. — И ты с этим извергом разговариваешь?.. Доброе утро, Виктор Константинович!
У мужа Жанны, здоровяка и спортсмена, под глазами синие тени.
— Доброе утро! — соболезнующе отвечаю я.
Подходит лифт, я что-то бормочу, с облегчением ныряю в его тихую кабину. Когда выхожу во двор, с опаской оглядываюсь на окна. В одном из них лицо Жанны. Я быстро отворачиваюсь.
Черт его знает, может быть, отдать будильник Аркадию? Или, еще лучше, сменить квартиру?
Сегодня — этот день я хорошо запомню — вновь явилось солнце. Конечно, оно бывало и зимой, хилое эрзац-солнце, вроде большой люминесцентной лампы… Сегодня оно показалось в виде огненных отблесков на шпиле университета, а потом, когда я шел по проспекту Вернадского, оно все время справа разглядывало меня:
«Ну как у тебя дела с твоими стройками, будильником и холодновато-внимательной соседкой?» — по-приятельски спрашивало солнце.
Солнце ослепило меня, особенно ярким был пучок лучей, идущий вниз, словно привязь, на которой оно держалось. И дальше оно смотрело на меня сквозь темные стволы деревьев парка, через окна галереи эскалатора и даже в метро: «Как ты живешь?»
У начальника главка был свой метод ведения оперативных совещаний. В свое время, в первых опубликованных записках, я назвал его «могильным», от слова «могила». Там, в записках, я восклицал: «Откуда это на наши совещания проник сей могильный стиль?!»
Тогда на очередной оперативке начальник главка, кисло улыбнувшись, заметил: «У нас появились свои писатели, это весьма приятно… Я готов все время улыбаться. Понимаю, это лучше. Но вот у нашего уважаемого писателя Виктора Константиновича дела-то весьма мрачные. Как быть?»
Я промолчал.
И все же с тех пор, видя меня на совещании, начальник главка изредка улыбался. Вел он оперативки коротко, не давал развернуться жарким баталиям.
Вот и сейчас, выслушав меня и Баранова, который, как я предполагал, построил свою защиту на задержке чертежей, начальник главка прервал нас и коротко сказал:
— Всё! Запишите в протокол: вал должен быть установлен через пять дней. Ответственные — Баранов и Нефедов.
— Но… — Баранов еще сопротивлялся, — пусть хотя бы меня запишут вторым.
— Никаких «но», все! А вы, Виктор Константинович, не забыли, куда нам сейчас ехать?
— Нет, конечно.
— Ответ подготовили?
— Думал, но… — начал я.
— Опять «но»! Пожалуйста, в следующих ваших записках можете привести мои слова: «Нет более скверного слова, чем «но». Нет, вы запишите, а то забудете.
— Записал.
— Хорошо, тогда поехали.
По дороге Померанцев пробовал допросить меня. При этом у шофера Коли уши порозовели от напряжения и, кажется, даже чуть сдвинулись назад, чтобы не пропустить ответ.
Но я молчал. Начальник главка Сергей Платонович не поддержал Померанцева.
Машина остановилась на Петровке, около желтого здания с колоннами.
Если бы водитель привез меня одного, он, наверное, насмешливо произнес бы: «Пожалуйста!» (что, как я уже объяснял ранее, означало: «Ну, держись, получишь вздрючку»). Но сейчас он промолчал, только с любопытством покосился на меня.
В вестибюле, за маленьким столиком, сидел пожилой человек в черном костюме. Он поздоровался, проверил по бумажке наши фамилии. Померанцева в списке не было, дежурный куда-то позвонил, потом тихо сказал:
— Пожалуйста, на второй этаж. — Хотя я уверен, что Померанцев напросился поехать с нами и в списке его не могло быть, дежурный добавил: — Извините, пожалуйста, товарищ Померанцев!
— Наконец-то! — сказал, здороваясь с нами, сотрудник секретариата Кареев. — А я уж думал, что вас, как в прошлый раз, куда-то вызвали. — На лице его, даже в углах рта, застыла ироническая улыбка.
— Вызывали, Владимир Александрович, вызывали, но вот все бросили — и к вам.
Оказывается, когда это нужно, мой начальник главка мог любезно улыбаться. Их улыбки на миг скрестились, как шпаги фехтовальщиков, мне даже показалось, что в воздухе раздался тонкий металлический звук.
— Знакомьтесь, это Померанцев, — начал представлять нас начальник главка.
— О, личность товарища Померанцева мне знакома. Как попадаешь в орбиту главка, только слышишь: «Обратитесь к Померанцеву»… У вас без товарища Померанцева не обойдешься.