— Последние дни вы все молчали. Измором брали нас… Я говорю «получается» — кричать умеете. Знаете, это хорошо. Очень не люблю вежливых хлюпиков. Пакостят они. А когда человек кричит… Вы и выругаться можете?
— Идите вы знаете куда!
— Вот-вот, хорошо. А теперь поезжайте-ка вы домой. Выспитесь, побрейтесь. А? — Это еще говорил, улыбаясь, Быков-маленький, а Быков-взрослый помолчал и мрачно добавил:
— Что касается стяжки, то за качество строительства отвечаю я. И уж как-нибудь…
Тень… свет, тень… тень, снова свет — это дорога, высаженная яблонями, вдоль университета. Так, наверное, устроены все людские дороги: смена тени и света. Казалось, что деревья в цвету будут все время, вроде декорации. А вот смотри — краснеют всамделишные яблоки. Только протянуть руку — можно сорвать их.
Дары природы?.. Э нет, не дары, а кооператив «Природа и человек». Ибо все, что в городе растет, стоит или движется, сделано при участии человека. Даже самую обычную траву нынче раз в неделю подстригают, и она молодеет. А вот выше верхушек деревьев, выше труб заводов, выше самых высоких кранов — природа, ее дары: мягкая синева неба, едва заметные облачка, солнце. Принимай щедрые дары, благодари, тут ты, человек, палец о палец не ударил.
На Москве-реке — белые теплоходики, почти игрушечные, на них кроме команды пока не больше трех-четырех пассажиров. Но все равно они упорно движутся по жесткому графику. Ничего не поделаешь — флот! Над рекой переброшена высокая железобетонная арка — мост. Самое интересное творение человека, где инженерный расчет создает редкой гармоничности форму. Это дар человека природе, богатый и щедрый. Здесь сочетаются ум человека, его воля и энергия.
Сколько страниц наполнено гневным возмущением — люди, мол, не умеют ценить щедрот природы. Правильно, конечно, пишут. И вместе с тем некоторые критики не знают меры. Слушая их, невольно закрадывается мысль — не пора ли человеку вообще убраться с планеты Земля, оставить ее в покое. И тогда на земле наступит золотой век без человека, без его химии, вычислительных машин, панелей для многоэтажных домов. И тогда на земле будут только животные, ветхие избушки, которые в связи с преклонным возрастом сейчас причислены к природе, деревья. Никто их не будет трогать, ветерок будет гулять по земле, чуть касаясь верхушек деревьев, напевая о вечности. Только — кому напевая?
Никогда еще голая, так сказать химически чистая, критика ничего не исправляла, ничего не создавала… А ведь мост — наш подарок природе! Об этом забыли. Забыты поиски конструкторов, бессонные ночи мостостроителей. Кто сейчас назовет авторов и строителей моста? А наверху, на тридцати метровой высоте, движутся машины, ниже, в стеклянной галерее, по рельсам — вагоны метро, справа-слева по консолям — пешеходы…
Да что вы такое говорите, возразят мне, она природа, ведь живая, дышит, меняется, растет, а мост — как поставили его, так и стоит неподвижно.
Неправда, мост не мертв, он тоже «работает». Вот сейчас, в этой, казалось, неподвижной арке, действуют невидимые силы в десятки тысяч тонн. Они сжимают ее, и арка, сопротивляясь, укорачивается, правда на миллиметры. А прошел поезд метро, прошли троллейбусы — арка снова удлиняется. Она дышит! Стеклянная галерея подвешена на стальных тяжах, они тоже кажутся неподвижными, но каждый сантиметр сечения тяжа растягивается силой в полторы тонны. Тяж тоже «дышит» — удлиняется, укорачивается. И все в этом удивительном сооружении работает, меняется.
Так воздадим должное щедрости не только природы, но и человека. Когда-нибудь в Москве, именно в Москве, наверное, откроется Всемирная выставка — «Человек — природе», где будет представлено все самое удивительное, что сделал человек для природы.
Поляки приехали двадцатого июля.
Я вызвал Елену Ивановну.
— Есть такое задание командования, Елена Ивановна… — Я попросил ее взять на себя хозяйственные заботы.
— Точнее. — Елена Ивановна уселась в кресло напротив меня, закурила новую сигарету. — Точнее.
— Они приедут сюда, на площадку, для переговоров. Нужно угостить как полагается: кофе, бутерброды, что ли, посуда нужна. — Я протянул ей деньги.
— Костырин разве поможет, — задумчиво сказала Елена Ивановна. (Во всех случаях, когда у Елены Ивановны были сложности, отдувался Костырин.) — Мы приемы часто устраивали.
— Что угодно, что угодно, Елена Ивановна. — Может быть, и Костырин. Пригрозите ему, если это нужно, что вернетесь… Это только так, я вас, конечно, не отпущу.
— Не отпустите? — с любопытством спросила Елена Ивановна. — Почему? — Она уселась поудобнее. — Вы знаете, обычно через несколько месяцев начальники мечтают, чтобы я от них ушла… Мне придется поехать домой переодеться, — не очень последовательно добавила она.
Вообще я считал, что ее присутствие не совсем обязательно, но пришлось согласиться.
Она поднялась.
— Хорошо, Виктор Константинович, все будет… Черное разве?
— Что черное, Елена Ивановна?