Незадолго до вторжения Антиоха в Европу Тит прибыл на общеэтолийское собрание, как раз и созванное для придания законной силы уже принятому в верхах решению призвать в Элладу сирийского повелителя. Опасаясь, как бы столь влиятельный человек, любезный народу приятным обхождением, не помешал сбыться их планам, этолийские олигархи загодя настроили толпу против Квинкция, и в обстановке крайнего недоброжелательства римлянин едва довел до конца свою речь. Он напомнил о давних отношениях между римским и этолийским народами, о том, сколь много хорошего принес их союз, показал, что все плохое явилось следствием непоследовательности самих этолийцев, аппетиты которых непомерно росли с каждым новым успехом. Затем он говорил о хищном, агрессивном характере всякой монархии, а азиатской — в особенности и просил этолийцев не стравливать Европу с Азией. А в завершение предостерег их об ответственности за преступное намерение, грозящее всемирной катастрофой.
Усилия Квинкция пропали даром, его никто не слушал, с трибуны он сошел под улюлюканье толпы, потешающейся безнаказанностью. Вдогонку римлянину кричали, что, дав ему возможность пролепетать свою речь, они, этолийцы, оказали недостойному великую честь, а теперь он пусть мечтает лишь о том, чтобы подобру-поздорову убраться из их страны.
Тит смотрел на эти пенистые рты, изрыгающие ругательства, и с трудом верил, что их обладатели когда-то сверх всякой меры славили всех римлян, а его самого — больше остальных. И такие перемены в простых этолийских людях произошли лишь потому, что кучка олигархов, не довольствуясь притеснениями собственного народа, притязала на поборы еще и с фессалийских городов. Корыстные желания знати были понятны, но стремления плебса не поддавались рациональному объяснению.
Тут же, при Фламинине, этолийцы вынесли постановление о приглашении Антиоха и о войне с римлянами. При этом они с садистским злорадством смотрели на римских послов, наслаждаясь тем, что выпороли их столь дерзким и демонстративным решением.
Тит пожелал ознакомиться с текстом документа, но ему этого не позволили. Ведший собрание стратег Дамокрит небрежно заявил, едва бросив косой взгляд на Квинкция, что у него теперь есть дела поважнее, чем цацкаться со всякой мелочью.
— А содержание постановления, коль тебе неймется, ты скоро узнаешь в Риме, когда на Тибре будет стоять этолийский лагерь! — совсем «убил» римлянина Дамокрит.
Едва подавляя и впрямь убийственный смех, Квинкций негромко сказал стратегу:
— Как бы тебе, Дамокрит, и в самом деле не оказаться на Тибре. Страшись этого пуще чумы, ибо враги входят в Рим только в цепях!
— Каков фрукт! — воскликнул всегда уравновешенный Публий Виллий. — Говорит об освобождении Эллады, а мечтает о лагере на Тибре!
Постепенно все более сказывалось присутствие в Греции сирийского войска, разум уступал силе, и колеблющиеся начинали склоняться перед Антиохом. Сгущались тучи над Эвбеей. Халкидцы запросили у римлян поддержки. К ним отправился отряд ахейцев. Затем римляне сняли пятьсот человек со своего флота, помогавшего ахейцам в войне с Набисом, и также послали их к стратегически важному острову. Туда же со всей армией выступил Антиох. Передовое царское подразделение застигло римлян на пути в Халкиду и, напав на них без объявления войны, учинило избиение. Причем совершено это было в священном месте возле храма. Так началась эта война.
Ахейцы не смогли противостоять превосходящим силам сирийцев и сдали Халкиду. Вскоре царю подчинилась вся Эвбея. На этой волне успеха Антиоха застала зима.
По мере того, как нарастало политическое напряжение в Греции, усиливалась тревога в Риме. Когда Антиох стронулся с места и двинулся к Геллеспонту, старожилы стали вспоминать времена Ганнибалова нашествия, а когда он благодаря этолийцам смог избежать длительного перехода и в краткий срок достиг Балкан морем, многим в Италии Сирия показалась даже страшнее Карфагена. Антиох и впрямь представлялся чрезвычайно могущественным врагом, потому как его царство по всем материальным ресурсам и объективным факторам многократно превосходило Македонию, Египет, Карфаген и саму Римскую республику. Война надвигалась на Рим как нечто огромное безжалостное и всесокрушающее, подобного чему еще не бывало в истории.
В такой обстановке некоторые сенаторы настаивали на немедленном вводе войск в Грецию, дабы отбросить малоэффективные словесные баталии и действовать силой. Сципион категорически выступал против таких методов. Он говорил о римской чести и римском авторитете, привлекающих к ним сердца иноземцев. Его доводам о порядочности противостояли требования выгоды.
— Гораздо проще, — убеждали оппоненты, — сейчас с помощью легионов удержать в повиновении колеблющихся греков, чем сражаться с ними потом, когда они подчинятся Антиоху.
— Часто бывает гораздо проще украсть что-либо, чем заработать, — отвечал на это Сципион, — но, однако же, порядочные люди этим не занимаются, и воруют лишь отщепенцы.