В Халкиде у этолийцев и вовсе ничего не вышло. И хотя они сумели подобно тому, как было в Деметриаде, завязать отношения с халкидскими изгнанниками и даже собрать небольшое войско, вся Эвбея встала на борьбу с ними и воспрепятствовала реализации их замыслов. Подступив с несколькими тысячами наемников к стенам Халкиды, этолийцы убедились, что город в полной мере готов к обороне, и удалились ни с чем. У них было достаточно сил для осуществления предательства, но, увы, не для сражения.
В итоге, из трех авантюр этолийцам удалась только одна, но и это являлось большим достижением, поскольку теперь Антиох мог вступить в Грецию, минуя длинный путь через царство Филиппа, который совсем не был склонен к союзу с властелином Сирии.
Антиох не замедлил воспользоваться предоставленным ему шансом. Не взирая на глубокую осень, он погрузил войско на корабли, пересек Эгейское море и причалил в гавани Деметриады. Там ставленники этолийцев организовали царю помпезную встречу, и народ, совсем недавно прославлявший освободителей-римлян, ныне под умелым руководством олигархии превращенный в толпу, с тем же энтузиазмом чествовал освободителя-Антиоха. Возгордившись «народной любовью» эллинов, царь в сопровождении всего лишь тысячи воинов пустился в вояж по Греции сбирать лавры. На ура прошла его встреча с этолийцами, несколько прохладнее к нему отнеслись в центральной Фессалии, а в Халкиде указали на порог. После этого Антиох стал действовать через своих представителей, дабы избавить себя от неприятного общества тех, кто не понимает сирийско-этолийского варианта свободы.
Римляне же до сих пор предпочитали дипломатию, и за Грецию с азиатами сражались четверо послов: Тит Квинкций Фламинин, Публий Виллий Таппул, Гней Сервилий Гемин и Гней Октавий. Силы, конечно же, не были равны, но делегация Квинкция все-таки добилась успехов. Так, именно Фламинину силой ума и авторитета удалось подавить первый бунт в Деметриаде, он же предотвратил мятеж в Афинах и выиграл острую идеологическую борьбу, развернувшуюся в Ахайе, куда прибыли посланцы царя и этолийские стратеги, чтобы агитировать ахейцев против римлян.
Ахейский союз служил в Греции практически единственным противовесом этолийцам. Эти две силы в последние десятилетия определяли политику Эллады. Потому сирийцы оказывали ахеянам повышенное внимание. Даже сам царь одно время изъявлял готовность облагодетельствовать их своим посещением, но, узнав, что Квинкций его опередил и уже находится на Пелопоннесе, он, во избежание очной ставки с римлянином, остался в Деметриаде, где сумел неплохо устроиться во дворце, выстроенном когда-то для Филиппа, а в Ахайю направились его послы.
Азиатские вельможи были густо облеплены этолийской знатью, примерно так же, как сами вельможи обычно облепливают царя. Ввалившись в ахейское собрание, эта разноголосая толпа поразила взор пелопоннесцев яркостью нарядов, а воображение — пестротою речей. Царские министры держались с преувеличенной важностью, словно старались в краткие дни свободы от надзора монаршего ока вознаградить себя неестественным гонором за годы неестественного пресмыкательства пред господином. Воспитанным в республиканском духе грекам такая манерность представлялась диковатой, но из почтения к имени могущественного азиатского царя они относились к напыщенности сирийцев как к должному.
Представ собранию, глава посольства Антиоха повел речь с небывалым размахом. В рокоте его слов мысленному взору завороженных слушателей явилась вся Азия в своей необъятности, богатстве и всевозможной экзотической чрезмерности. Он живописал индийские и персидские просторы, скифские степи, малоазийские горы, и все это посыпал грудами золота и самоцветов; он, как колдун, дурным голосом выкликающий заклинания, перечислял диковинные наименования бесчисленных племен и народов, населяющих царство его повелителя; он слагал стихи во славу сирийской армии, вобравшей в себя весь цвет этих самых племен и народов, звенел колкими названиями азиатского вооружения, запрудил все греческие гавани восхвалениями царскому флоту, основу коего составляли силы знаменитых мореходов — финикийцев.
Когда же азиат замолк, чтобы перевести дух, греки, поеживаясь, стали боязливо озираться вокруг, веря и не веря, что они еще живы. Вновь расправив могучую грудь, образцовый продукт дворцовой политики зычно пропел погребальную песнь римлянам, которым ныне, как он заявил, предстоит бороться не с каким-то ничтожным городком — Карфагеном и не с захудалым нищим царством — Македонией, а с лучшей богатейшей половиной света — Азией, состязаться в воинском искусстве не с ослепшим от самолюбования Ганнибалом и не с кичливым Филиппом, а с самим Антиохом Великим, преемником Александра Великого, у коего Ганнибал ходит в прислужниках! «Похоронив» римлян, оратор призвал ахейцев поторопиться с поклоном будущему властелину мира и впредь всячески стараться заслужить его хвалу, для чего первым делом им надлежало возненавидеть римлян.