«Если бы меня приглашали в столь изысканное общество и раньше, — заговорил Пуниец, когда ему из вежливости дали слово, — то тогда вам было бы легче воспринять мою нынешнюю речь, чем теперь просто услышать ее, но сейчас она, увы, будет вам непривычна. Однако это ничего не изменит, я все равно скажу то, что считаю выгодным с точки зрения дела, а не карьеры при царском дворе, ибо мое призвание — война с Римом, а не прислуживание. Так вот, вы много говорите о фессалийцах, беотийцах, ахейцах, эвбейцах, акарнанах. Но стоят ли они усилий, прилагаемых вашими мудрыми устами? Это народы-пигмеи, заискивающие перед всяким, кто обладает могуществом: стоишь в Беотии ты с войском, царь, они льнут к твоим стопам, придут римляне, и греки станут лизать пыль на их калигах, а надменные латиняне не удостоят этих всяких беотийцев даже пинка, по их ничтожеству. Единственным, кто обладает здесь реальной силой, является Филипп. Ему и нужно уделить внимание. Его необходимо как можно скорее убедить в выгодах нашего предприятия, обещать ему все, что угодно, лишь бы поскорее поссорить его с римлянами. Тогда вы, два величайших царя ойкумены, раздавите римскую гидру, сколько бы у нее ни отрастало новых хищных голов!
Ведь кто такие римляне? — вдруг взбеленился Ганнибал, и глаз его запылал, как Этна во время извержения. — Это самый никчемный народишко! Я не буду говорить о себе, я не стану вам рассказывать, как я крошил их войска у Требии, Тразименском озере и Каннах, как я стоял у ворот их города и не взял его лишь по небрежности, я не буду рассказывать вам о том, как драпал от меня при Тицине и Каннах их хваленый Сципион, которого они называют непобедимым, я напомню вам лишь тот факт, что совсем недавно по историческим масштабам один царь Эпира разгромил их в пух и прах! А еще их били галлы и самниты! Да что там говорить! У меня победу над ними отняли тупоумные и завистливые картхадаштские политиканы, у Пирра — мои соотечественники, несвоевременно вторгшиеся на Сицилию, Филиппа Македонского одолели за них бравые этолийцы при поддержке афаманов, сыгравших в той войне вторую после этолийцев роль. Они, эти римляне, просто баловни судьбы, и только!»
Ганнибал ненадолго смолк, спохватившись, что излишне проявил свои долго сдерживаемые эмоции. Весь последний год он пребывал в жестокой депрессии, поскольку видел, как день за днем рушатся его надежды получить от азиата войско и отомстить римлянам, более того, он уже предчувствовал новую победу ненавистного ему народа и от бешенства готов был грызть булыжник. Отсюда проистекала его неуравновешенность и раздражительность. Заставив себя успокоиться, он уже более обстоятельно продолжил:
«Объединившись с Филиппом, ты, царь, добьешься полной победы над Римом. Если же с Македонцем договориться не удастся, то твоему сыну Селевку следует ударить из Лисимахии по царским владениям и отвлечь на себя Филиппа, дабы он захлебнулся собственной войной и не лез в наши дела. А что касается стратегии, то тебе, царь, надо призвать все свои войска, которые прозябают в Азии, стать лагерем в Иллирии или Эпире, откуда ты сможешь держать под контролем Грецию и угрожать Италии, флотом блокировать италийское побережье Адриатики и Сицилию, а меня послать с войском в Карт-Хадашт, чтобы, силой образумив своих сограждан, я двинул их на Рим. И тогда римляне задрожат от ужаса, они узнают, что в Италии вновь находится Ганнибаал, а страшнее этого для них не может быть ничего!
С реализацией моего плана война вспыхнет по всему Средиземноморью. Это будет настоящая война, она станет жестокой и кровавой, погибнут сотни городов, будут истреблены десятки народов, но так и только так можно уничтожить Рим! Это говорю тебе я, Ганнибаал, который знает толк в войнах, по меньшей мере, в войнах с римлянами!»
Ганнибала выслушали с боязливым недоумением. Ни у кого из присутствующих мысли не простирались столь далеко, никто из них не мечтал о Лации, и только для фарса этолийцы заявляли, что их лагерь будет стоять на Тибре. Антиох не думал о войне на уничтожение. Последуй он совету Пунийца, то, даже если бы ему удалось стереть с лица земли Рим, потом пришлось бы биться насмерть с тем же Ганнибалом, Филиппом и неведомо с кем еще. В случае же его поражения в такой, глобальной войне уже римляне стерли бы с лица земли царство Антиоха. Нет, сирийский царь желал лишь несколько раздвинуть пределы своих владений, проучив при этом римлян, дабы они не смотрели более в сторону Азии, и установить прочное равновесие с соседними странами. Дельный совет относительно Филиппа также не мог быть принят Антиохом ввиду извечного соперничества последователей Александра. А для этолийцев македоняне и вовсе являлись основным врагом в их притязаниях на господство в Элладе. Наконец, Антиох не знал главного, что на горьком опыте изведал Ганнибал, он не знал, сколь сильны римляне.