Ознакомившись с обстановкой, Ацилий созвал легатов, среди которых находился весь цвет римского нобилитета, и объявил, что необходимо пробраться горными тропами к господствующим высотам, выбить оттуда этолийцев и совершить обход сирийского войска. В претории наступила тишина: предприятие казалось не просто трудным и опасным — этим римлян не напугаешь — но дающим очень мало шансов на успех, а потому никто из знатных людей не хотел браться за него, дабы не погубить свою карьеру. Тут с места поднялся Катон и, торжествующе глядя на пристыженных патрициев, заявил, что принимается за это дело, а в напарники себе приглашает Луция Валерия.
Взяв по тысяче отборных воинов, Марк Порций и Валерий Флакк под покровом ночи устремились на штурм вершин. Этолийцы укрепились в трех пунктах. Катон облюбовал один из них, а Луцию достались два других. Поэтому пути давних друзей скоро разошлись. Карабкаясь в кручу, Порций видел перед собою ненавистное лицо Луция Сципиона, в преддверии консулата не отважившегося на рискованный поступок, и предвкушение досады на этом лице придавало ему силы. Он преодолевал любые препятствия, восходил по отвесным скалам, скользил ужом в расщелинах. Много смекалки, изобретательности и упорства проявил в эту ночь Катон и сумел-таки достичь передового поста этолийцев. Там его солдаты схватили «языка», выведали у него расположение противника, после чего Катоновы молодцы организованно напали на вражеский стан, сбросили этолийцев с горы и погнали их вниз. Валерию Флакку не удалось пробиться через неприятельские заслоны, но успех Катона сделал его неудачу менее заметной.
Увидев на рассвете условный знак, поданный легатом с вершины хребта, Маний Ацилий дал сигнал к началу битвы. Римляне густой массой пошли на врага. Антиох поначалу выстроил свое войско перед валом. Основу сирийской армии составляла фаланга, созданная по македонскому образцу, однако качество выучки азиатских воинов было низким, потому римляне прорвались сквозь фалангу и начали штурм укреплений. Но это дело оказалось гораздо более сложным, и продвижение легионов прекратилось. Тут, как и было задумано, на азиатов с тыла обрушился Марк Порций и внес сумятицу в ряды противника. Не выдержав двойного натиска, сирийцы пустились бежать.
Царь, изящно гарцуя на холеном коне, пытался предотвратить отступление, но получил удар в лицо — камень, пущенный из пращи, выбил Антиоху Великому зубы и вообще испортил недавнему жениху всю красоту — потому он изменил тактику и сам возглавил бегство.
Тем временем, хихикая над трудностями азиатов, равно как и римлян, из Гераклеи, крадучись, вышли зачинщики войны — этолийцы. Настал их звездный час!
Подступив к консульскому лагерю, они широко раскрыли мешки и воинственные глотки, но были неприятно удивлены явленным им образцом римской дисциплины. Увы, к разочарованию этолийцев, даже в самый разгар битвы римляне не оставили лагерь без охраны, а потому победителям царя Филиппа пришлось бросить оставшиеся пустыми мешки и с олимпийской скоростью устремиться в Гераклею под защиту женских юбок и детского плача.
Потеряв практически всю армию, Антиох проворно переправился в Халкиду, а оттуда нацелил нос своего корабля на Эфес. Что ему еще оставалось делать! На поле брани у него дела не пошли, для брачного ложа он теперь, с раскрошенной физиономией, тоже не годился.
А в лагере римлян всю ночь продолжалось ликование по случаю легкой победы, и среди общего шума то и дело раздавался зычный голос Катона.
— За этот славный день вовек не расплатится со мною Рим! — восклицал герой. — В вечном долгу предо мною теперь будет римский народ.
А спустя какое-то мгновение уже на другом конце лагеря слышалось:
— Сам консул поощрительно обнимал меня и, восхваляя мой подвиг, говорил, что именно я выиграл сражение и тем спас все войско!
И даже за валом разносилось:
— А Корнелии-то каковы! Сципион так вовсе язык проглотил, когда консул вызвал легата для этого маневра!