Настал решающий день. Первым слово взял Лелий. Его речь была сильной по содержанию, но произнес он ее слабо, поскольку, при всей остроте соперничества, ощущал неловкость оттого, что выступал против Сципиона. Луций говорил уверенно, но тоже не произвел особого впечатления на сенаторов, ибо все смотрели на его брата, ожидая, что именно он внесет основной вклад в разрешение конфликта. После того, как высказались консулы, сенат приступил к обсуждению рассматриваемого вопроса. Открывал прения в соответствии с рангом принцепса Публий Африканский.
Он напомнил Курии о славных деяниях своих предков, рассказал о духе дружбы и взаимопомощи, царящем в их роду, и в качестве примера привел парный империй в Испании собственного отца Публия и отца Назики Гнея Кальва, а затем более подробно поведал о своем взаимодействии с братом в той же Испании и, конечно же, в Африке. Несколькими фразами он ярко обрисовал Луция как грамотного самобытного военачальника, надежного соратника и добросовестного гражданина, который бескорыстно служит Отечеству, не притязая на славу и добычу.
«В победе Республики над Карфагеном есть немалая доля трудов Луция Сципиона, — сказал в завершение Публий, — в основании моей славы победителя Ганнибала, двух Газдрубалов, Магона, Ганнона, Сифакса и Вермины заложена значительная часть его заслуг, а потому, следуя законам справедливости и морали рода Сципионов, я стремлюсь возвратить нравственный долг Луцию и для этого готов поступить к нему легатом в том случае, если вы, отцы-сенаторы, доверите ему войну с Антиохом».
Вместе с последней фразой на зал обрушилась лавина эмоций, одних она придавила, заставив онеметь от изумления, а других закружила в вихре страстей. Публий Корнелий Сципион Африканский, который повелевал не только людьми, но порою — даже богами, как то случилось с Нептуном под Новым Карфагеном, ныне согласен идти в подчинение к простому смертному, пусть бы и к собственному брату! Это казалось невероятным. Потрясение было столь велико, что даже Катон несколько мгновений не мог вымолвить ни слова, хотя и отчаянно жестикулировал, показывая свое возмущение и категорическое несогласие с чем-то.
Лишь ближайшие друзья Публия догадывались о его намерении, большинство же граждан пребывало в неведении. Поэтому заявление принцепса произвело фурор как своим содержанием, так и внезапностью. Ход мыслей сенаторов круто изменил направление. Обуздав гордыню, Сципион вышиб слезу у впечатлительных соотечественников, и вся прежде нейтральная сенатская масса сейчас симпатизировала ему. Но еще важнее чувств были доводы рассудка. Не вызывало сомнения, что участие в азиатском походе Публия Африканского гарантирует этому предприятию полный успех, а потому истинные патриоты восприняли решение принцепса с удовлетворением; патриотами же были все римляне, ибо даже Катон при угрозе государству подал бы руку Сципиону, поскольку его любовь к Родине превосходила ненависть к сопернику.
Настроение Курии проявляло себя небывалым сумбуром. Никакого упорядоченного обсуждения не получилось; уподобившись плебсу, сенаторы говорили все разом и с восхищением взирали на двух стоящих перед ними Сципионов. Только Лелий был тих и печален. Он больше ничего не сказал в свою пользу, смирившись с поражением, и лишь грустно смотрел на друга, нанесшего ему сокрушительный удар. Когда восторги несколько поубавились, и отцы города, спохватившись, снова приняли чинный вид, выступили некоторые из неугомонных катоновцев, но их выслушали только из вежливости.
Голосование стало формальностью: с подавляющим преимуществом в поединке за Грецию победил Луций Сципион, а Гаю Лелию досталась мирная Италия.
Едва такой итог подвел черту под бушевавшими страстями, друзья Сципионов начали утешать Лелия, а его недавние сподвижники — катоновцы принялись всячески насмехаться и издеваться над ним. Он стал не нужен этим политическим хищникам, точно так же, как не нужен разгоряченному борьбою гладиатору сломавшийся клинок, который он со злости пинает ногами. А приверженцам Порция было за что гневаться на Лелия, ведь он не только не сумел преградить путь Сципиону, но своей неудачей им самим закрыл доступ в богатейшую Азию, до поры, до времени избавив древнюю страну от мертвой хватки италийских дельцов.
В то время, когда в курии громко злорадствовали катоновцы, учинившие моральное избиение побежденного, на форуме толпа, как героев, встречала братьев Сципионов. Граждане ликовали, уже предвкушая падение Сирии, а владыка величайшего царства Антиох казался им в этот момент самым несчастным человеком на всем земном круге. Сципионы шли по площади, не чувствуя под собою мостовой, словно парили в жарком потоке народной любви. Их глаза, насыщаясь восторгом сограждан, обретали необыкновенную мощь и посылали взор, пронзающий горизонт за пределы Италии к чужим, неведомым краям. В третий раз в жизни они познали такое озарение: впервые это произошло, когда, их призвала Испания, во втором случае — незадолго до отправления в Африку, а ныне взорам братьев открылась необъятная Азия.