— Ты только для того и сделал меня консулом, чтобы в нужный момент легко убрать с дороги? — с мрачной язвительностью поинтересовался Гай в ответ на его предложение.
— Я помог тебе достичь консулата, желая, чтобы человек добрых качеств, да к тому же мой друг, получил заслуженную почесть, — с несколько виноватым видом объяснил Публий.
— Ага, мне почесть — награда за двадцатилетнюю службу тебе, и только, будто я уже покойник, а большие дела ты опять забираешь себе? Но, на мой взгляд, было бы уместнее теперь, когда я помог прославиться тебе, предоставить и мне возможность проявить себя. Это было бы тем более справедливо, что, как ты знаешь, в военном искусстве я на всем белом свете уступаю только тебе. Почему же не поручить эту, вторую по значению кампанию после той, которую вел ты, именно мне?
— Главенствующую роль в подготовке азиатского похода, как и во всей восточной политике, сыграли Корнелии. Нам и надлежит довести начатое дело до конца. Ведь если бы не было нас, Сципионов, и вся идеология обустройства этого региона Средиземноморья основывалась вами на именах Гая Лелия, Ацилия Глабриона, Публия Виллия или Тита Квинкция, который первоначально не имел никакого веса, то всеми делами заправляли бы Фабии, Клавдии и Фульвии, а то и вовсе какие-нибудь Порции. Вы существуете благодаря нам и теперь хотите нас же устранить от рулевого весла нами оснащенного судна!
— По какому же критерию ты разделяешь нашу партию, говоря «мы» и «вы»? Может быть, по уму, мировоззрению, образованию, талантам? Нет, ты разделяешь всех на Корнелиев и прочих, каковым отводишь роль клиентов. Я внес в наше дело, в том числе, и в восточную политику ничуть не меньший вклад, чем твой Луций, но он Корнелий, да еще Сципион, а значит, ваш, а я всего только Лелий, и потому мое место на обочине!
— Ты заговорил, как Катон.
— Потому что ты поставил меня в положение Катона.
— Выходит, родись ты Порцием, вел бы себя точно так же, как та зловредная шавка?
— Не только я, но и ты.
Сципион поперхнулся гневом, но сделал усилие и выплюнул этот яд в канаву, после чего смог посмотреть на Лелия чистыми глазами.
— В некотором смысле, может быть, и так, — примиряюще промолвил он, но все же следует соблюдать достоинство и знать честь.
— Если бы он соблюдал честь и достоинство, то никогда бы не вырвался наверх сквозь мощный заслон нобилитета. Увы, он вынужден был работать локтями!
— Но ведь ты же сумел выдвинуться из малого рода в большие люди, оставаясь при этом порядочным человеком.
— Да, только за свою порядочность я расплатился испанской и африканской славой, безраздельно уступив ее тебе. А теперь ты требуешь, чтобы в угоду этой порядочности я отдал Азию твоему брату!
— Но ведь мы друзья…
— Это так, только предложение твое недружеское!
— Ты меня огорчаешь, Лелий.
— Ты меня огорчаешь, Корнелий!
Так Лелий впервые назвал Публия по фамилии. Терпение Сципиона лопнуло. Он считал себя оскорбленным каждой буквой состоявшегося диалога, так же, как отец считает себя оскорбленным строптивостью внезапно повзрослевшего сына. Потому он круто повернулся к Лелию спиною, взметнув тогой форумную пыль, и пошел прочь. Лелий тоже посчитал себя обиженным и точно так же отвернулся от Публия. Совершив этот вираж, они размашисто зашагали в разные стороны.
Жесткость Лелия помогла Сципиону пережить страдания тяжкого выбора между другом и братом, другом и самим собою, другом и родовою честью, памятью предков, зовом манов и ларов. С вызывающим протестом отклонив просьбу Публия, Гай сам пошел на разрыв их отношений и тем частично освободил Сципиона от пут морального долга перед ним. Отбросив сомнения, принцепс повел открытую пропаганду за Луция.
Результат сказался очень скоро: как ни обаятелен и популярен был Гай Лелий, ему, конечно же, не под силу было тягаться со Сципионом. Особенно быстро определились симпатии народа. «Луций ведь тоже — Сципион, — рассуждали простолюдины, — значит, его опекают те же маны и лары, что и Публия Африканского, их обоих осеняет одно и то же небесное благоволение, ведет к цели одна и та же божественная сила, и потому поддерживать Луция Сципиона все равно, что выступать за самого Сципиона Африканского». В сенате обстановка была сложнее. Большинство нобилей, включая Фабиев, Фуриев и Клавдиев отдавало предпочтение родовитому Корнелию, зато значительная часть преториев и эдилициев склонялась на сторону Лелия, видя в нем человека своего круга. Среди последних наиболее шумно вела себя группировка Катона, жадно ухватившаяся за возможность навредить Сципионам. Причем Лелий не противился развернутой Катоном кампании в свою поддержку, но и не выказывал стремления к сближению с непримиримыми врагами Сципиона.