Главным итогом всех этих страстей, кипевших в Риме несколько месяцев, стало утверждение мнения о недопустимости в данной ситуации вверять судьбу государства жребию, об аморальности такого способа распределения провинций. Теперь, когда два консульских назначения были столь различными по масштабам деятельности, люди считали необходимым осуществить сознательный, зрячий выбор и настаивали на голосовании. Именно этого и добивался Сципион, помня о том, что уже дважды в решающий момент его выдвиженцы были сражены ударом слепого жребия.
С наступлением нового административного года сенат не решился сразу приступить к основному вопросу и некоторое время уделил этолийцам, просившим мира. Римляне требовали от заблудшего народа безоговорочного покаяния, но беспокойные греки никак не могли избавиться от привычки похваляться былой доблестью и сумбурными словопрениями еще более ожесточили победителей. Несмотря на заступничество прибывшего с ними Тита Квинкция, их прошение не было удовлетворено, и делегация возвратилась домой ни с чем. Этолийцам дали время, чтобы полнее осознать свои прегрешения.
После этого сенат занялся провинциями. Один консул, конечно же, должен бы остаться в Италии, чтобы воспользоваться победой Сципиона Назики над бойями и закрепить достигнутый успех, а второму следовало отправиться на Восток. Тут все мнения сходились, но затем начинались разногласия. Некоторые предлагали ограничиться Балканами и, лишь утвердившись в Греции, двигаться дальше. Этой позиции придерживались враги Сципионов, надеясь, что к то моменту, когда наступит пора «двигаться дальше», консулом будет кто-либо из них. Другие считали целесообразным вторгнуться в Азию уже сейчас и гнать Антиоха прочь от малоазийских греков, пока он не собрался с силами и пребывает под впечатлением фермопильского поражения. Второй вариант в большей степени отвечал характеру римлян, ибо этот народ привык доводить до конца любое дело. Поэтому Сципионам сравнительно легко удалось отстоять свою точку зрения. Однако вместо слова «Азия» в наименовании провинции все же значилось: «Греция». Так хотели Фурии и Фульвии, рассчитывавшие этой поправкой удержать консула на Балканах; так хотели матерые политики, стремящиеся интерпретировать азиатский поход как войну за освобождение греков, но не как завоевание Сирии; и наконец так же пожелал и сам принцепс, полагая, что данное определение шире и позволяет новому консулу вершить все дела Востока без оглядки на Ацилия Глабриона и прочих магистратов. При этом в текст постановления о провинциях было внесено дополнение, позволяющее консулу действовать в отношении Азии по собственному усмотрению. В подобном же виде и сам Сципион Африканский получил некогда разрешение на проведение ливийской кампании.
Определив провинции, сенат по традиции обратился к консулам с предложением разделить между собою сферы полномочий по доброму согласию, либо с помощью жребия. Доброго согласия быть не могло, жребий в общественном мнении стал непопулярен, все заранее были склонны к голосованию.
Лелий понимал, что победить в комициях у него нет никаких шансов, поэтому он еще некоторое время поколебался относительно жребия, но не захотел, чтобы его империй над балканским корпусом, доставшись ему волей случая, воспринимался согражданами как украденный у более достойного конкурента, и высказался за голосование, но только не в народном собрании, а в сенате. Луций Сципион, страшась неверного шага, который мог бы перечеркнуть великие надежды не только его самого, но и Публия, попросил отсрочку для размышления и побежал к брату за советом. Публий успокоил Луция, и тот согласился предоставить свою участь усмотрению сената.
Бравые катоновцы, все, как на подбор, энергичные и дерзкие, с колючим взглядом и острым языком, ринулись добывать сенатские голоса для ненавистного им Лелия, который, однако, был менее ненавистен, чем Сципион. Шли в ход старые, проверенные и даже вовсе гнилые и протухшие доводы, изобретались новые, необыкновенные, фантастические, но самыми действенными были те, что привел в своем споре со Сципионом Гай Лелий.
Другая партия проявляла величавое бездействие, и по бурному морю мельтешащей в предвыборной сутолоке сенатской мелкоты чинно проплывали солидные фигуры самоуверенных нобилей.
Спокойствие Публия Африканского завораживало тех, кто издавна привык смотреть на него снизу вверх, подобно тому, как неподвижный взгляд удава, по поверью, гипнотизирует несчастных кроликов. Всем было ясно, что Сципион заготовил некое тайное политическое оружие, а значит, любые потуги его врагов обречены на неудачу. Презрительный холод патрициев, как рок, повис над стрижеными головами катоновских гвардейцев и источал скепсис из нейтральной массы. Когда же в курию входил принцепс, аудитория цепенела в предчувствии чего-то грандиозного. Так, парадоксальным образом наибольшего влияния добились те, кто как раз ничего не добивался.