«У вас отсутствует объемность мышления, — усмехаясь, отвечал на это Катон, — ваш ум ходит по одной линии, словно по мощеной дороге. Так к победе не придешь. Помните, какие кручи преодолел я у Фермопил, когда забрался в тыл к Антиоху? — приводил он свой вечный пример. Причем всякий раз, повествуя об этой истории, Порций обязательно называл ее конкретного героя, а не приписывал победу всему народу, как делал это в историческом труде о пунической войне. — А вы говорите: процесс. А вы восклицаете: Сципион! — продолжал он. — Отсутствие конкретных мер для того, чтобы уличить преступника, как раз и есть средство для того, чтобы уличать всех, кто нам мешает. В том-то и суть нашего дела! Если в нынешних условиях невозможно доказать виновность Сципиона, то нельзя доказать и его невиновность. А это позволяет нам вывалять чистюлю Корнелия в такой грязи, что жизнь опостылеет ему, как старая, изъеденная язвами жена. Уж можете мне поверить: погрязнув в этом процессе, Сципион выберется из него, будучи чернее эфиопа».
Удивляя собеседников тонкостью расчета, Порций все же не гнался за славой первого интригана и выкладывал далеко не все перлы своего политического искусства. О многом он умалчивал.
Зная нрав противника, Катон понимал, что гордый Сципион вообще не стерпит процедуры суда и поведет себя неадекватно обстоятельствам, а потому его нетрудно будет спровоцировать на существенное нарушение обычаев Города, а, если повезет, — то и законов Республики. Тогда можно будет перевести конфликт в патовое состояние, сделать его неразрешимым мирными средствами и вынудить Сципиона и связанных с ним нобилей отстаивать свою независимость противоправными средствами. Это скомпрометирует аристократов в глазах народа, а он, Порций, тогда предстанет перед толпою в качестве пророка, поскольку всегда говорил о злонамеренности знати. При таком развитии событий нобили будут обречены на поражение, и он, Катон, с помощью многочисленных соратников и при посредстве толпы подвергнет их политическому, а может быть, и физическому уничтожению. Так что, сколь ни радостно было Порцию полюбоваться вывалянным в моральных нечистотах Сципионом, этого ему не хватило бы для полного счастья: Катон был максималистом. Но пока он скромно умалчивал о скрытых достоинствах своего плана, дабы лишний раз не смущать людей возможностью выбора, будучи твердо уверенным, что в дальнейшем события сами помогут всем участникам предприятия найти нужный путь.
При непосредственной реализации своего замысла Катон также повел себя молодцом и учел недавний отрицательный опыт борьбы с Ацилием Глабрионом, когда оголтелой травлей соперника он в равной мере опорочил и его, и самого себя. На этот раз Порций с самого начала держался в стороне, осуществляя дистанционное управление операцией. Он даже уехал из Рима легатом балканской экспедиции и возвратился в столицу только накануне решающей схватки, к этому времени вдрызг разругавшись с Фульвием Нобилиором, которому, как и всем прочим своим командирам, пригрозил судом по сложении им империя. Таким образом, Катон возник перед плебсом в момент апогея страстей, свалившись на форум с эллинских гор, как «бог из машины» в греческих спектаклях, являя благородную претензию враз разрешить все проблемы.
Где-то за тучами взошло солнце, но в Риме его не видели, здесь по-прежнему было темно, словно в сумерках. Сверкающие все так же, как и час назад, глаза буравили дверь Сципионова дома. Казалось, что, если бы не сырость, уподобившая город преющему яблоку, дверь, скрывающая жертву, уже давно бы вспыхнула от горячей экспрессии этих глаз.
Сейчас стукнут засовы, и на пороге появится Сципион…
Толпа ждала этого события, как девица — брачной ночи. Вся жизнь впавших в созерцательный транс обывателей сосредоточилась на вожделенном мгновении, которое представлялось пределом желаний и концом света, переходом в иной мир, вознесением в эдемский сад. Никто не знал, что будет потом, после того, как дверь снова закроется, это казалось неинтересным и ненужным, ибо все свершится сейчас.
Стукнули засовы. Люди оцепенели: они уже не соображали, происходит ли это наяву или в их бредовых видениях. Они так долго ждали. Тысячам воспаленных любопытством глаз предстал привратник, который деловито отер порог, а затем уверенно отстранил публику от входа. И снова пауза. Толпа готова была ринуться на штурм, да вот беда: полководец-то находится внутри.
Вышел Сципион. У стоящих поблизости вырвался ликующий возглас, как и всегда при виде этого человека, однако на них злобно зашикали сзади и тем заставили замолчать. Следом за привычным восхищением зрителей охватило разочарование: Публий Корнелий Сципион Африканский по случаю сырой погоды был закутан в длинный плащ, и они пока не смогли увидеть его в жалких лохмотьях, в одеянии смиренья и мольбы, каковое предписывалось подсудимому римскими обычаями. Но днем-то они заставят его снять плащ и предстать пред ними униженным и покорным оборванцем.