Публий поздоровался за руку с друзьями, собравшимися у входа, дал слугам указания относительно клиентов и в сопровождении кучки родственников и ближайших товарищей, а также когорты клиентов, не спеша, двинулся в сторону Капитолия. Толпу он не удостоил даже беглого взгляда и вообще вид его был слишком торжественен, настолько, что плебс пришел в смущение и оробел. На форуме стояла неестественная при таком скоплении людей тишина, народ не выражал ни любви, ни ненависти. Катоновы молодцы попытались скандировать поносные стишки, но эта затея не получила поддержки массы, и те тоже замолкли. Казалось, сама серость скорбящей природы пасмурного утра проникла в души людей, и они усомнились, действительно ли так радостно губить славу и гордость собственной Родины надругательством над лучшими представителями своей общины.
Впрочем, замешательство длилось недолго. Сказалась гигантская подрывная работа, проделанная гвардией Катона, а также другие пороки того времени. И едва плебс увидел ростры, сидящих чуть поодаль судей, претора в магистратской тоге и ликторов со связками прутьев — символом государственной власти — разом вернулись недавние страсти. Люди осознали, что все это происходит наяву, что сегодня в самом деле будет суд над Публием Сципионом Африканским и, значит, почтение к нему неуместно. Муть тяжких переживаний и разочарований последних лет снова наполнила души, а влитая в них идеология Катона сцементировала это рыхлое недовольство в монолитную глыбу ненависти, которая опять с грохотом покатилась на Сципиона.
За неимением в то время просторного общественного здания, способного вместить всех угодных Катону, Теренцию и Петилиям злопыхателей, суд проходил на форуме. Правда, некоторые слишком уж горячие катоновцы требовали перенести процесс на Марсово поле, но на это никто не решился.
После традиционного ритуала, открывавшего подобные мероприятия, слово было предоставлено обвинителям. На ростры коршуном взлетел наиболее темпераментный из двух Квинтов Петилиев, который воинственно обозрел море людских голов, будто высматривая добычу, и ринулся в дебри своей речи с решимостью низвергшегося с небес стервятника, а может быть, с отчаянностью ныряльщика за пурпуром, штурмующего смертоносные глубины.
Не располагая фактами против Сципиона, он прибег к намекам, не обладая возможностью воззвать к рассудку слушателей, старался возбудить их эмоции. Страшась сразу высказать несуразное обвинение, оратор решил предварительно подготовить аудиторию к тому, чтобы услышать самое худшее о подсудимом. Потому он сделал экскурсию по биографии Сципиона, мало затрагивая общеизвестные события и обильно заполняя все пробелы чернотою своей фантазии. Так, на основе похабных стишков Невия, Петилий выдвинул гипотезу о том, что Сципион всегда был слугою порока, только умело скрывался от проницательного ока сограждан. По его версии, Публий родился уже глубоко испорченным младенцем и до пятнадцати или шестнадцати лет вел разгульный образ жизни. Развивая теорию на почве избранных установлений, Петилий пришел к выводу, что суровые условия войны препятствовали реализации страстей Сципиона, и потому он сбежал в Испанию, где пять лет провел в непрерывных оргиях с иберийцами. Поход в Африку он также объяснял желанием Сципиона избежать моральных оков своей родины, накладываемых на распутников. Однако, по мнению оратора, столь сладострастный нрав, как у Сципиона, утаить от соотечественников было никак невозможно, а потому Рим узнал о роскошном прозябании консула в Сиракузах и о беспорядках в Локрах, а также о каких-то шашнях с пленной карфагенянкой — женою двух варваров.
«Несмотря на все эти безобразия и беспутства полководца, народ сумел победить и испанцев, и пунийцев, — с экспрессией экстатических восточных жрецов вещал Петилий, — но более нам недопустимо терпеть на себе ярмо подобных нобилей, паразитирующих на наших доблестях!»