Филипп прибыл на встречу с намерением подавить молодого, неопытного римлянина значительностью своей царственной особы и принял по отношению к нему снисходительно-покровительственный тон старшего товарища, по величию души желающего благополучия самому Титу, всем римлянам и вообще — целой ойкумене. В свою очередь Квинкций заметил, что если Филипп столь добр и великодушен, сколь это следует из его слов, то он, конечно же, не откажется вывести гарнизоны из всех греческих городов и на будущее оставит в покое славные народа Эллады. Розовый образ, в котором первоначально предстал Филипп, теперь окрасился в грозный пурпурный цвет: царь был в гневе. «Римлянин! — вскрикнул он. — Да ты и побежденному не предъявил бы мне более жестких условий!» «Это естественно, — буднично, безо всякого пафоса, намеренно контрастируя поведением с помпезностью царской позы, отреагировал Квинкций, — ведь с нашим вступлением в войну, вопрос о победителе автоматически снимается: если уж мы затеваем какое-либо предприятие, то рано или поздно доводим его до конца. Но война — это жертвы, жертвы с обеих сторон, и потому мы готовы договориться сейчас… А вот неужели тебе, царь, для того, чтобы совершить праведное дело, необходимо потерпеть поражение? Неужели ты способен явить миру справедливость, а наше требование об освобождении Греции справедливо, только будучи побежденным?» Филипп задохнулся от возмущения и ушел, не дав ответа обидчику, желчно досадуя на претензии соперника и на свой психологический просчет.
Фламинин добился своего: македоняне стали выказывать стремление сразиться и, нацелившись на битву, забыли об осторожности. А в скором времени нашлись проводники-эпироты, готовые указать легионерам путь к утесам, возвышающимся над лагерем противника. Проделав необходимую подготовку, римляне смело двинулись на приступ гигантской цитадели, созданной македонянами и самой Македонией. Грянул залп катапульт и баллист, установленных на скалах, вниз посыпались камни, стрелы и прочие снаряды. Ущелье потонуло в пыли и дыму. Бой шел с преимуществом царских воинов, но когда они твердо уверовали в успех, с тыла на них обрушился римский отряд, и сражение круто изменило ход. Вскоре македоняне обратились в бегство, и, если бы не горы, их войско оказалось бы истребленным, но благодаря сложному рельефу местности, побежденные ускользнули от преследования, и Филиппу удалось восстановить силы своей армии, однако пришлось отступить.
Царь направился в Фессалию и, сдавая территории римлянам, старался как можно больше захватить с собою и возможно меньше оставить врагу. Македоняне снимали урожай с полей, грабили селения, разрушали города, а жителей уводили в полон. Римляне двигались следом и с демонстративной мягкостью обращались с греками. Ни один колос не был срезан италийским серпом, ни одно яблоко не было сорвано там, где проходили легионы. Половина мира снабжала войско, римляне шли на огромные траты, доставляя пропитание солдатам, слугам, лошадям, мулам и слонам из дальних стран, но зато их взоры были ясны, а головы — высоко подняты: они заявили, что прибыли в Грецию как освободители великого, близкого им по культуре народа, и их поведение соответствовало лозунгам.
Греки оценили дисциплинированность и порядочность римлян, но гораздо большее впечатление на них произвел факт их успеха и неудачи македонян. На сторону римлян встали этолийцы и полуварварское племя афаманов, но сделали они это весьма своеобразно: принялись разорять и опустошать те области, откуда римляне изгнали Филиппа. Консул досадовал на горе-союзников, дискредитирующих его замысел, и дивился тому, как греки умеют доставлять друг другу неприятности, но пока он не мог совладать с ними.
Пройдя по Фессалии, Тит Квинкций стал смещаться к центру Греции. С городами, открывающими перед ним ворота, он поступал как друг, а с теми, которые под давлением македонских гарнизонов оказывали сопротивление, — как враг. В большинстве случаев ему сопутствовала удача, но не эти мелкие города, каковых в Элладе были тысячи, интересовали его: он подбирался к Пелопоннесу. К тому моменту, когда консул овладел северным побережьем коринфского залива, его брат Луций Квинкций, командовавший флотом, подоспел со своими силами с другой стороны и обосновался у коринфской гавани. Окружив таким образом ахейцев, Фламинин направил к ним посольство.
Едва только римляне завладели инициативой в войне, к власти в ахейской федерации пришла проримски настроенная группировка. Но все же большая часть олигархов там по-прежнему ориентировалась на царя, ибо право собственности и внутриполитическое могущество этого класса зиждилось на македонском оружии. Потому на союзном съезде, обсуждавшем предложения римлян о мире и сотрудничестве, возникли волнения, едва не переросшие в гражданскую войну.