Типичным и, как вскоре выяснилось, самым ярким представителем этой группировки, имеющей солидную поддержку также и за пределами Курии, был Марк Порций Катон, который со временем возглавил ее и образовал из нее третью силу сената. Сейчас Катон, только что вернувшийся из Сардинии, где он, исполняя претуру, прославился староримскими добродетелями, провел первую масштабную атаку на идеологию Сципиона. Он экспрессивно призывал сенаторов дорожить результатами побед и не разбазаривать достояние Отечества, вкладывающего огромные средства в войну и не получающего взамен ничего, кроме морального удовлетворения. «Что же это получается?! — восклицал он. — Мы развернули гигантское предприятие на Балканах, мы трудились, мы сражались, совершали подвиги, мы несли материальные и людские потери, мы победили!.. И вдруг, уходим, уходим ни с чем, уходим, оставив результаты наших усилий Филиппу, Антиоху или кому-то другому, кому угодно, только не своим согражданам! Кто же, вспахав поле, засеяв его, вырастив богатейший урожай, пролив семьдесят семь потов, в сезон жатвы вдруг все бросает и возвращается в свою хижину грызть коренья? Будто бы никто?.. Ан нет, так поступают наши славные нобили, краса и гордость Рима, наши Корнелии Сципионы, Корнелии Лентулы, Корнелии Цетеги, Корнелии Мерулы, Корнелии Малугинские, Корнелии Блазионы и… опять Корнелии, и снова Корнелии! Что же, их можно понять: они здорово поработали в Африке над сундуками пунийцев. Какой им резон устраивать балканские дела, тем более, что плоды македонского урожая достанутся не им, а истинным героям кампании! Конечно, им совсем ни к чему, чтобы другие люди сравнялись с ними славой, властью и размерами имущества. Им совсем не нужна Македония! Но сенат состоит пока не из одних Корнелиев! Не из одних Корнелиев состоит народ римский! У нас есть свой интерес. Да, увы, римский народ посмел в пику принцепсу иметь собственный интерес, и он будет его отстаивать, ведь он — народ римский!»
«Отцы-сенаторы, — заговорил в ответ Сципион, — здесь только что во множестве гремели риторические вопросы, но претор забыл спросить себя, а именно к себе он и обращался, вот о чем: кто же вырастив урожай, срезает пшеницу вместе со слоем почвы, взрастившей ее? Кто собирает яблоки, спилив яблоню? Кто вырубает виноградник, чтобы добыть грозди? Задумавшись над этими вопросами, он понял бы, что если мы станем грабить и обращать в рабство соседние народы, то ничем не будем отличаться от галлов и прочих варваров, а значит, в скором будущем нас постигнет их участь, мы уничтожим все доброе вокруг себя, и наша жизнь станет варварской. Но мы не галлы и даже не пунийцы, хотя многие и пытаются уподобиться им, мы — римляне. Издревле наше государство отличалось от прочих бережным отношением к побежденным. Мы не стремились возвыситься над ними, взгромоздившись на их плечи, но наоборот, поднимали их до своего гражданского уровня. Рим включал в себя побежденные народы, впитывал их культуры. Так он рос, таким путем он пришел к нынешнему могуществу. Не будем же пускаться теперь в обратном историческом направлении по дороге, ведущей к дикому хищничеству.
«Зачем, — спрашивают вас, — такая победа, которая не дала ни новых территорий, ни подвластных народов, ни добычи?»
А зачем какой-то человек оказывает благо своему ближнему, не требуя за это ни добычи, ни его участка, ни рабских услуг? Он поступает так, чтобы поддержать хорошего человека и нейтрализовать плохого, чтобы жить ему среди добрых людей, а не дурных, пользоваться их уважением, а не страшиться ненависти, гордиться почетом, а не гнуться под игом презрения.
Теперь снова вернемся к возмущению претора. Вот как оно звучит в открытую: «Как же так, мы откликнулись на призыв греков, помогли им против Македонии и за это не ограбили их, не обратили в рабство?»
А почему, — в свою очередь спрошу я его, — у государства должны быть более мелочные, более низменные интересы, чем у каждого его гражданина в отдельности? Почему общество в целом должно быть хуже всякого конкретного человека? Почему все люди вместе должны быть корыстнее, ничтожнее и, в конечном счете, глупее, чем кто-либо из их совокупности?
Любой скажет, что такое недопустимо. Но так в мире случается, увы, нередко. И происходит подобное всякий раз, когда человеческая масса выражает не собственные интересы, то есть не интересы большинства, а потворствует низким страстям меньшинства, допуская к власти его лидеров. Но у нас этого не будет, потому что мы римляне!»