Расположившись на зрительских скамьях, греки, а также гости почти со всего Средиземноморья приготовились услышать либо самую страшную новость, либо самую прекрасную. На арену, согласно обычаю оповещать население Эллады о главных событиях во время подобных форумов, вышел глашатай с рулоном пергамента. Когда смолкли звуки труб, призывавшие публику ко вниманию, чего именно сегодня не требовалось, поскольку все и без того обратились в слух, он развернул свиток и зычно произнес: «Народ римский, сенат и проконсул Тит Квинкций Фламинин, выиграв войну, начатую ими за честь и независимость Эллады, у Филиппа и македонян, даруют свободу коринфянам, фокидянам, эвбейцам, фессалийцам.» Гигантская котловина стадиона взорвалась ликованием, шумный восторг заглушил дальнейшие слова глашатая, но тот продолжал выкрикивать названия городов и наименования народов, коих римляне возвращали к достойной жизни. Наконец зрители устали, смолкли, потом, собавшись с силами, снова подняли гам и опять стихли, а с арены все звучал и звучал голос, перечисляющий полисы, союзы и федерации, обретшие ныне свободу. Когда же свиток все-таки закончился, счастливые люди пожелали еще раз услышать небывалое сообщение, и свиток был перемотан к началу. Глашатай повторил постановление сенатской комиссии, выступающей на основании данных ей полномочий от имени всего римского государства. Только при втором чтении греки осознали происходящее и поверили собственному счастью. Едва глашатай покинул арену, масса людей бросилась к сидящему на почетном месте Титу Квинкцию и с присущей толпе способностью все, даже самые лучшие чувства доводить до абсурда едва не растерзала проконсула в порыве благодарности. В этот момент выдумки жрецов о будто бы наблюдаемых ими двух солнцах или трех лунах показались грекам реальностью: ведь все они видели, как под сиявшим на небесах весенним солнцем на земле, среди них сверкало светило ничуть не менее яркое. Тысячи людей старались заглянуть в лицо Квинкцию, сотни норовили потрогать его. На римлянина, как из мифического рога изобилия, сыпались букеты и венки, со всех сторон к нему летели разноцветные ленты.
На несколько дней Эллада обезумела от восторга, но потом сквозь барьер рукоплесканий снова стал просачиваться зловещий шепот этолийцев, не ставших, увы, господами Греции. Они уловили кое-какие неточности в формулировках сенатского постановления, неизбежно, ввиду стихийного происхождения языка, присутствующие в любом документе, и это позволило им говорить о его двусмысленности, а римлян объявить коварными злодеями, как будто те не могли при наличии желания открыто воспользоваться своей властью и подчинить себе всю страну без всяких оговорок. Греки насторожились, а вскоре опять забеспокоились.
Некоторый повод у них был, так как, предвидя вторжение Антиоха в Европу, римляне не решились оставить Грецию совсем беззащитной, словно бы назначенной ими в подарок конкуренту, и сохранили свои гарнизоны в Акрокоринфе, Деметриаде и Халкиде. Эти три пункта имели особое военное значение, и тот, кто владел ими, контролировал ситуацию во всей Греции. Занимая их своими войсками, македонские цари цинично шутили, говоря, что Коринф или точнее его кремль Акрокоринф, Деметриада и Халкида — это цепи Эллады.
Фламинин убеждал греков в целесообразности предпринятого римлянами шага по обороне ключевых точек Балканского полуострова, доказывал, что в противном случае их страна как легкая добыча навлечет на себя нашествие агрессора. Но в последнее столетие нигде в мире не говорилось так много о свободе, как в Греции, и, пожалуй, нигде в мире не было так мало реальной свободы, как здесь. Эллада утопала в сладкой риторике и гнусных деяниях. Привыкнув жить в искаженном информационном пространстве, греки охотно верили лжи и подозревали в корысти говоривших истину. Поэтому усилия Фламинина пропадали даром. О трех цитаделях, оставленных римлянами за собою, толковали больше, чем о сотнях действительно освобожденных городов. Доброе дело оказалось осквернено домыслами и пересудами. Но римляне проявили непреклонность, поскольку им требовалось возможно дольше удерживать Антиоха на некотором удалении от Европы, чтобы отсрочить войну с необъятным Сирийским царством, к которой они пока еще не были готовы. Однако позднее Тит Квинкций, ставший главным римским специалистом по Греции и как бы патроном всей этой страны, добился от сената разрешения на вывод гарнизонов из трех знаменитых балканских крепостей, и после этого во всей Элладе не осталось ни одного италийского солдата. Римляне полностью сдержали слово, данное грекам накануне войны, подтвердили делом свои лозунги и реализовали поставленную цель. Но это произошло только через два года, а пока Квинкций оставался в Греции и активно занимался дипломатией, стараясь утрясти противоречивые интересы местных общин и уладить их вековые дрязги.
Заключив договор о мире с Филиппом, римляне посоветовали ему вступить с ними в союз. Царь выказал готовность к этому, и Македония сделалась страной, дружественной Риму.