Пока в Греции происходили такие значительные события, политическая жизнь в Риме неспешно заходила на новый виток. Перед выборами к Сципиону пришел Марк Клавдий Марцелл и обратился к нему за поддержкой. Несмотря на то, что между Корнелиями и Клавдиями существовало соперничество, часто переходившее во вражду, Сципион ладил с Марцеллом. Их добрые, хотя и не дружеские отношения завязались еще во времена консулата Публия, когда Марк гостил у него в Сицилии в составе сенатской комиссии. Сципион с готовностью одобрил кандидатуру Марка Марцелла в консулы, отчасти, исходя из понимания того, что тот пройдет на должность и без его помощи уже благодаря одной только любви народа к прославленному отцу соискателя, отчасти из-за желания расширить круг своих сторонников путем вовлечения видных людей оппозиционного лагеря в проводимую им политику, и, наконец, просто он считал Марцелла человеком, достойным высшей магистратуры. Однако Марцелл несколько слукавил: когда Публий уже пообещал выступить в его поддержку, он заявил, что станет исполнять консулат только в паре с Луцием Фурием Пурпуреоном и ни с кем другим. Таким образом, выяснилось, что Марцелл ходатайствовал не столько за себя, ибо в своих силах он был уверен, сколько за товарища. Отдавать сразу оба консульских кресла конкурирующей партии не входило в намерения Сципиона, но отступаться от данного слова ему не приличествовало. Итак, Публию пришлось благосклонно отнестись к представителям враждебной группировки, но все же он сумел извлечь из этого пользу и для своих целей. Во-первых, такой шаг позволил ему выступать как надпартийному деятелю, выражающему общегосударственные интересы, и внедрять в политическую жизнь Республики собственные идеи в качестве насущных нужд всего народа римского, а во-вторых, отдав соперникам высшую магистратуру, он легко провел своих людей в преторы, эдилы и трибуны. Как раз тогда получил должность претора его верный друг Гай Лелий.
Больших военных предприятий в наступающем году не намечалось, так как уже было известно о победе, одержанной под империем Тита Квинкция, что также явилось одной из причин лояльности Сципиона к соперникам. Несмотря на это, новые консулы сразу по вступлении в должность заявили претензию на власть в Македонии. Но они ничего не добились, поскольку Рим в целом был настроен миролюбиво. Балканская кампания уже решила свою задачу; Македония, ослабленная войной и отсечением от нее Греции, более не угрожала Риму, а потому здравомыслящая часть сената и почти весь народ высказались за прекращение боевых действий и мир с Филиппом. Такое решение дополнительно инициировалось еще и тем, что на политическом горизонте снова сгущались тучи. Назревала война с Антиохом, который захватил азиатские территории Птолемея и теперь угрожал Родосу и Пергаму, вожделенно поглядывая и на материковую Грецию.
Однако активность консулов привела к тому, что македонская проблема встала перед римскими политиками в ином аспекте. Фурий и Клавдий обосновывали необходимость продолжения борьбы с Филиппом до полного покорения Македонии соображениями о вероломстве царя и скрытых возможностях его страны, в силу которых плоды достигнутых успехов могут быть утеряны, едва только легионы оставят Балканы. То есть их доводы походили на высказывания этолийцев и столь же легко могли быть опровергнуты. Оказалось вполне достаточным Сципиону привести в пример Карфаген, сделавшийся, благодаря умело заключенному договору, союзником римского народа, чтобы убедить сенаторов в действенности дипломатических и политических мер для обуздания агрессивных тенденций в мире. Но как только разум сенаторов получил удовлетворительное разрешение своих сомнений, в них вдруг заговорил голос чрева — именно так следует назвать особый, доселе неизвестный интерес римлян к завоеваниям. Победившие войска, вернувшиеся из богатых стран Африки, Сицилии и Испании, доставили на родину несметную добычу и показали согражданам, сколь выгодна может быть война с точки зрения наживы, причем доход приносили не только прямые грабежи побежденных, но и управление подвластными территориями, эксплуатация местного населения. Влившись в Рим, иноземные богатства существенно подпитали социальный слой средних рабовладельцев. Многие всадники вошли в разряд сенаторов, а многие рядовые сенаторы поднялись до уровня нобилей. Конечно же, деньги не открывали прямого пути в сословие знати, но позволяли отворить скрипучую дверь черного хода, ведущую во дворец аристократии грязными подземными коридорами. И вот теперь преторско-эдильская масса, жаждущая любыми средствами увеличить собственную значимость, чтобы пробиться к консулату, узрела в Греции неисчерпаемый источник обогащения, а потому звучно высказалась за продолжение войны до полной победы над Македонией и за образование провинции на уже завоеванной части Эллады.