— Во вторник? А если я уже побываю в журналах ко вторнику?
— И я о том. Давай потренируемся.
Гр-р-р.
Он переплетает свои пальцы с моими.
— Итак, урок номер один. С редакторами модных журналов нужно быть грубой, необщительной и глупой.
— Очень смешно, — обиженно говорю я.
Ну вот, опять Кип уезжает!
— Я серьезно. Чем ты дружелюбнее, разговорчивее, тем более отчаявшейся ты кажешься, а это самое худшее впечатление, какое ты можешь произвести на редактора. Ты должна вести себя так, словно тебе все по барабану. Будь угрюмой.
— Я что, Шон Янг[78]? — ворчу я.
— А что, нет?
Я закатываю глаза: эти британцы считают себя очень остроумными.
— Ну, насколько тупой я должна быть?
— Во-первых, ни под каким предлогом не произноси слов «Колумбийский университет» и вообще «университет». Никакого высшего образования. Это поцелуй смерти.
— Понятно, — фыркаю я.
Байрон мне это тоже говорил, но я решила, что он, как обычно, преувеличивает, и на следующем же собеседовании, когда редактор спросил меня, где я живу, выложила всю подноготную. Если припомнить, заказ я не получила.
— Но почему?
— Очень просто. Чтобы редактор выбрала тебя, ей нужно чувствовать себя выше. Может, ты сейчас и смазливенькая, думает она, но ты глупа и у тебя нет будущего. Рано или поздно ты лишишься своей внешности, и она окажется в выигрыше. Чтобы получить работу, нужно пользоваться их предрассудками.
Смешно. Хотя, надо признаться, это проще, чем говорить на языке чероки.
— Ладно…
— Отлично. Тогда давай потренируемся. Эмили, — шотландский говорок Кипа становится выше на октаву, — скажи мне, где был сделан этот снимок.
Я завешиваю лицо волосами и отрезаю:
— В Нью-Йорке.
— Нет, ты «не знаешь», — поправляет меня Кип. — Давай другой вопрос. Эмили, сколько ты уже работаешь моделью?
— Два года.
Кип качает головой.
— Нет. Ты «не помнишь».
— Ты издеваешься!
— Ничего подобного. Попробуй еще раз. — Кип притягивает меня ближе к себе и начинает целовать меня в лицо, шею, грудь. — Эмили, откуда ты родом?
М-м-м-ф. Желудок перекатывается.
— Меня тошнит.
— А, это такое название города?
Я высовываю язык. Кип пытается его ухватить. Я хихикаю, он осыпает меня поцелуями, от чего я начинаю хохотать… а потом мне становится грустно.
— У нас осталось всего две недели вместе, — бормочу я, когда мы успокаиваемся и моя голова лежит у него на груди. — Даже меньше, если не считать выходные.
— Дорогая, а что, если я сокращу свое посещение родственников? Так будет лучше?
Еще бы не лучше! Я заглядываю ему в глаза.
— На сколько?
— Ну, на день, два. Тогда мы с тобой смогли бы куда-нибудь съездить.
— Ах, Кип! — Я щедро покрываю поцелуями его щеки, лоб и нос. — Куда?
Кип пожимает плечами.
— Сама говоришь, что нигде не была. Куда хочешь поехать? Во Францию? В Испанию? В Италию?
— Ой, куда угодно — но ты как раз вернешься из Франции, так что… в Италию!
Кип ухмыляется.
— Считай, что уже поехали.
Начинаются страстные поцелуи. Кип ложится на спину. Я сажусь на него верхом. Он гладит меня по бедрам и груди. Мы раздеваемся. Я отклоняю голову назад и качаюсь вперед-назад, вперед-назад. Мой желудок тоже качается, булькает и болтается в собственном ритме. Я боюсь, он вот-вот отвалится и закатится под диван.
— М-м-м-м-ф, — постанываю я.
— М-м-м! — стонет Кип.
— М-м-м-ф…
— М-м-м! — Кип двигается быстрее. По его лицу течет пот.
— М-м-м-ф! М-м-м-ф… Я не могу! — Я охаю. — Я не…
— Нет, можешь, дорогая! Можешь! Ну же, давай, девочка! Не сдерживайся! НЕ СДЕРЖИВАЙСЯ!
Как раз когда Кип кончает, меня рвет. На все. Меня рвет несколько часов, пока каждая мышца в животе не съеживается и коврик в туалете не кажется уютным местом для отдыха, а унитаз — чудесным прохладным компрессом на лоб. В следующий раз я просыпаюсь в субботу после обеда, в накрахмаленной хлопчатобумажной постели. На прикроватном столике роза, бутылка сельтерской и записка.
Дорогая!
Таинственное недомогание — не лучшее начало уик-энда (но показательное). Я принимаю вертикальное положение и покидаю студию Кипа только утром в понедельник. В доме № 55 на Саут-Клепхем-Коммон темно и тихо. Я без помех шлепаю босиком по дому, захожу в ванную Эдварда и становлюсь на весы.
Вот оно, прямо под носом: число, за которым я гонялась все лето. Восемь с половиной фунтов.
Я молодец.
Смотрю на весы. Мне казалось, когда я похудею до ста двадцати фунтов, то сделаю что-нибудь такое… этакое: устрою вечеринку, заору от радости или хотя бы съем сыра. Хоть что-нибудь. А теперь я просто довольна. И все. В конце концов, этот вес — то, что от меня и ожидается. «Этаким» было то, сколько я весила раньше.
