— Вы меня не поняли, — терпеливо объяснил молодой человек. — Я спросил вас: разве можно так поступать с цветами? Ведь не вам принадлежит их жизнь.
Красноносый опешил.
— Тебя и правда не поймешь. Ты что хочешь? Чтобы я раздавал их задаром?
— Ну разумеется. И не просто раздавали, а дарили. От всего сердца. Это же лесные цветы, вы не знали?
Нос торговца из красного стал сизым.
— Слушай, парень, — процедил он, — таких умников, как ты, здесь навалом. — И он мотнул головой в сторону спешащих прохожих, показал на шумные улицы, на город. — А если ты и впрямь такой добрый, дуй в лес, нарви там фиалок и дари их на здоровье кому угодно.
— А с этими что будет?
И молодой человек поднял с асфальта лукошко.
— Слышите, они сами просят, чтобы их подарили…
Он зарылся лицом в цветы.
— Понюхайте, — шепотом сказал он, закрывая от удовольствия глаза. — Они впитали в себя соки обновленной земли, их ласкали первые лучи весны, звезды доверили им свои тайны. А у вас все это идет по твердой цене. Да разве можно оценивать полтинниками такие сокровища?
Торговец стоял как пришибленный, его лицо удивленно морщилось. В какой-то миг ему даже показалось, что он знает этого молодого человека давно, с тех пор, может быть, когда сам был молод и щедр. И на душе у него вдруг, стало тепло и радостно. Он запрокинул голову к прозрачному чистому небу и сказал так, словно там, высоко-высоко, кто-то и в самом деле слышал его:
— Скажи, а ведь хорош сегодня денек!
Потом он почесал в затылке и спросил с хитрецой:
— А все же — кто ты?
Но там, где только что стоял странный молодой человек без крыльев, никого уже не было. Лишь теплый ветерок пробежал по заросшему щетиной лицу торговца.
— Но ведь он был здесь… — торговец огляделся. — Разговаривал… А может, я прикемарил чуток? Нет, явно последний стакан портяшки был лишним…
Его взгляд упал на лукошко с цветами.
— Э-эх! — гикнул он лихо, словно собрался пуститься в пляс. — Фиалки! Живые фиалки! Берите, люди! Берите даром!
Люди шли, бежали, торопились.
Шла ночь, и время бродило босиком по сонной земле, тревожа влюбленные души.
Он почувствовал жар ее прикосновения, яблоневый запах ее волос, и вдруг его закружило в водовороте.
Он хотел открыть глаза, но веки были слишком тяжелы. В ушах звенело. Его тело стремительно сжималось, сокращалось в размерах, и он превратился в младенца. Словно со стороны, он видел себя таким, каким был в первые дни своей жизни.
Вот мама держит его на руках, подносит к груди, сдавливая пальцами сосок. Он чувствует, как маленькая спелая виноградинка щекочет его язычок, вертится вокруг него, и нежная теплая сладость разливается по небу. Легкое дыхание матери гуляет по его лицу, колышет пушок на его макушке… Он слышит, как рядом, совсем близко бьется материнское сердце.
Она лежала возле него и ощущала у себя на лбу его горячую жесткую ладонь. Проведя пальцем по его грешным губам, она стерла с них последнюю каплю сока — все, что осталось от райского яблока.
Узкая лесная тропинка стелилась под ногами странника. Утренняя тишина таилась за каждым деревом и кустом. Лишь изредка раздавался шелест в растрепанных кронах — последние сны возвращались в свои гнезда.
— Кукушка, погадай мне, кукушка!
И разбуженная кукушка словно с неохотой повела счет.
— Ку-ку! Ку-ку!
Тропинка разматывалась клубком, заманивая странника все дальше в лес.
— Три… пять… семь… — считал он непрожитые годы.
Длинные, наискось упавшие лучи солнца были похожи на тонкие иглы для вышивания рассвета.
— Ку-ку! Ку-ку!
С каждым «ку-ку» глаза странника становились все шире, и уже не губы, а сердце считало:
— Восемь… десять… двенадцать…
Тени сползли с деревьев, где они ночевали, и разлеглись на росистой траве. Птичьи голоса слились в единый торжественный хор.
— Ку-ку! Ку…
Странник замер с непроизнесенным числом на устах.
Заброшенная, вся заросшая дикой травой, осевшая в землю могила прервала его путь.
Вглядевшись в полустертую надпись на замшелой надгробной плите, он по складам разобрал свое имя.
Странник осмотрелся, и ему вдруг показалось, что когда-то он уже бывал в этих местах, на этой поляне, дышал этим воздухом, вслушивался в утреннюю тишину, в кукованье кукушки.
Все это уже однажды было и теперь повторялось вновь.
И могила начала отступать, пока не исчезла вовсе.
Старый ученый стоял у распахнутого окна.
Радость только что совершенного открытия переполняла его сердце. Как жаль, что он не в ванне, — можно было бы выскочить из нее и, пугая прохожих, побежать по улицам с криком «Эврика!».
Нет, без шуток, мир раскрылся для него по-новому и выглядел чуточку менее загадочным, чем минуту назад.
— Мое открытие, — размышлял он, — поможет людям чувствовать себя уверенней на земле…
Вечер широкой ладонью прижимал к горизонту солнце, и из него брызгами разлеталось по небу чистое расплавленное золото. Высокие облака ловили эти брызги и, как говорится, уплетали их за обе щеки. В воздухе посвежело, запахло закатом.