Да, признаюсь, я грешен. Каждый раз, приметив красивую девушку, я замираю на месте и, как завороженный, провожаю ее ненасытными глазами, пока она не скроется в толпе. Чудесный сон…
Неужели, думаю я, они, прекраснейшая часть человечества, произошли, так же как и мы, мужчины; от волосатых уродливых обезьян? Нет, уж лучше верить в библейскую легенду о сотворении Евы из ребра. Во-первых, сама история красивее, а во-вторых, нам, непрекраснейшей части, она, как-никак, льстит: все-таки из нашего ребра, из мужского!
Но тут мне приходит в голову старинная притча.
«Не из головы Адама была сотворена Ева — чтобы не слишком умничала.
Не из глаз — чтобы не подсматривала за ним.
Не из уха — чтобы не подслушивала.
Не из уст — чтобы не болтала лишнего.
Не из руки — чтобы не была хапугой и жадиной.
Не из ноги — чтобы не бегала из дому.
Но — из ребра, из такой части тела, которая никому не бросается в глаза, — дабы она, Ева, была скромна и благочестива».
И после всего… да что говорить? Вы сами все знаете.
Что же нам остается? Каждое мгновение восхищаться ими, любить их, верить в них. И каждое мгновение признаваться, что мы грешны.
Ихилу Шрайбману
Пестро, многоцветно, пышно, с буйными плясками под дикие напевы, с невнятным раскатистым шумом змеился, устремляясь к площади по извилистым улицам, карнавал. Шипели шутихи, взрывались петарды, звенели тарелки, грохотали барабаны, трубы выдували из конических жерл расплавленную медь. Город был оглушен звуками, ослеплен иллюминацией.
На помосте посреди площади восседал на бутафорском троне в личине царя Артаксеркса горделивый и властный правитель карнавала.
Повседневная суета, будничные заботы догорали в огромном праздничном костре, который был виден изо всех уголков ночи.
Вокруг огня, спрятав лицо под маской довольства и беспечности, а тело — под расписными рогожными нарядами, разгульно веселилась и ликовала толпа, радуясь непривычному безделью.
И когда между ряжеными показался с открытым лицом, с тощей котомкой за плечами незнакомый странник, они стали бросать на него недоуменные взгляды, перешептываться, шушукаться и в конце концов разразились смехом.
Чудовищно раздутое брюхо толпы тряслось, подпрыгивало вверх-вниз, и казалось, вот-вот лопнет. Тысячи рук превратились в огромный, как бревно, указательный палец, уставленный на пришельца.
— Кто он?
— Почему без маски?
— Судить его!
— К царю!
Дикой морской волной толпа подхватила ошарашенного странника и, словно на берег, выбросила его к подножью бутафорского трона.
— Говори, — сурово молвил Артаксеркс, — но говори правду. С чем пожаловал?
Странник несмело поднял на него свои растерянные глаза — глаза ребенка.
— С миром…
Затихшая было толпа снова захохотала. Сидевший на троне вскинул руку, призывая народ к тишине, и задал новый вопрос:
— Кто ты?
Пришелец обвел грустным взглядом ряженых, окружавших его тесным кольцом и, натолкнувшись лишь на размалеванные равнодушные личины, тихо сказал:
— У каждого человека есть на небе своя звезда. И когда она падает с неба, жизнь его угасает…
— Довольно! Стара песня!
— Хватит болтать!
— Ему про утро, а он про вечер!
— Говори, кто ты!
— Я?.. — странник развел руками. — Пастух упавших звезд.
Несколько мгновений стояла над площадью мертвая оцепенелая тишина. И вдруг царственный Артаксеркс оглушительно, на весь город чихнул, а потом, утерев нос полой мантии, прогнусавил:
— Да ведь он шут…
Толпа подхватила:
— И правда, что шут!
— Полоумный!
— Блаженный!
…Громче прежнего звенели тарелки, били литавры, ревели трубы, еще бесшабашней стали пляски и песни — безумие продолжалось…
И кончился карнавал.
С востока по опустевшим истоптанным улицам потянулся золотой нитью тихий новорожденный рассвет.
Пришло время собирать разбросанные камни.
Шурх… шурх… шурх…
Странник с длинной метлой в руках убирал площадь.
Шурх… шурх…
Он сгребал в кучу смятые маски, фальшивые бороды и парики, блестящие пуговицы, обломки деревянного трона.
Потом он взял в руки головню из ночного кострища — и все это сжег.
День, омытый весенними соками, кто-то вывесил сушиться над городом. В такие дни обязательно случаются чудеса. В чудесах самое удивительное то, что они действительно случаются.
На углу улицы Горького и Тверского бульвара стоял человек с красным, похожим на картофелину носом и продавал цветы.
— Фиалки! Живые фиалки! — выкрикивал он. — Пучок — полтинник. Даром отдаю!
Но прохожие шли своей дорогой, бежали, торопились.
— Фиалки! Фиалки! Пучок — полтинник! Себе в убыток!
Цветы высунули из плетеного лукошка свои фиолетовые милые помятые личики и рассматривали желтыми забавными глазками большой незнакомый мир, вслушиваясь в шумные голоса города.
— фиалки! Живые фиалки!
Вдруг словно с неба упал возле торговца некий молодой человек. Описывать его внешность, пожалуй, не стоит, скажем только, что он был без крыльев.
— Послушайте, — сказал он, — что вы делаете? Разве можно продавать цветы?
Продавец нахмурился.
— А ты кто такой? Дружинник?