— Какая невероятная, непостижимая красота! — шептал про себя ученый. — И как прекрасна именно эта непостижимость! Да, мое открытие многое объяснит людям, но ведь в мире станет одной тайной меньше…
Его радость угасала, как уходящий день.
— Да, человек будет богаче, но не утратит ли он еще капельку души, не станет ли ему скучнее жить на свете? И кто скажет, что для человека важнее — знать или стремиться к знанию…
Он вернулся к письменному столу и начал безучастно перелистывать свою рукопись. Со спины он был похож на ребенка, разобравшего на части любимую игрушку.
Он, она и их пятилетний сын. Семья возвращается из зоопарка. В глазах мальчишки весь мир кажется обновленным: солнце похоже на большущую золотую черепаху, медленно сползающую с неба, строительные краны — это горделивые, с вытянутыми шеями жирафы, а голубой поезд метро, выбегающий из туннеля на горбатый мост, — ящерица, выглянувшая из порки.
Вскоре мальчик устает от сравнений. Да и день выдался жаркий.
— Хорошо кенгуренку! Весь день сидит у матери в сумке — и никаких проблем.
Родители переглядываются.
— Да, — отвечает мама, — но у меня-то нет такой сумки.
— Зато у папы есть сильные руки.
— Хитер, — усмехается отец, подхватывая сына и сажая его к себе на плечи. — Держись крепче!
Мальчик изо всех сил вцепляется в папину шевелюру.
— Больно!..
Он хватается за папин нос.
— Теперь, — гундосит папа, — мне нечем дышать.
Ручонки мальчишки елозят по отцовскому лицу вверх-вниз, но где бы они ни задержались, отцу не по себе:
— Ничего не вижу!
— Ничего не слышу!
— Слова не могу сказать!
— Ох, — вздыхает малец, — жалко, папа, что ты не олень: я бы ухватил тебя за рога — и тебе хорошо, и мне!
Очарованный странник стоял на вершине холма и увлажнившимися от восторга глазами смотрел на мир.
Тучная земля лежала перед ним, словно отдыхая после обильной трапезы. Спекшееся солнце было похоже на кугель, славный субботний кугель, только что из печи! Переливающиеся блики в прудах и озерах золотились, как завитушки растаявшего жира в рыбацкой ухе.
Отягощенные плодами сады с нетерпением ждали часа, когда люди освободят их от сладкого бремени.
Изнывающим виноградникам грезились прохладные погреба, дубовые бочки, бродильные чаны, где скоро заиграет их молодая кровь. И лишь от одних этих грез в воздухе витало пьянящее марево.
Из-за горизонта набежали редкие облака, похожие на туго набитые мешки пшеницы. И плыл над разморившейся землей предсмертный рев забиваемой скотины.
— Мир мой, мир мой! — прошептал странник, зажимая уши. — Будь всегда, вовеки таким, каким я тебя вижу!
В парке тут и там дымили и тлели подожженные кучи опавших листьев.
Сизый дымок тянулся вверх, растворяясь в воздухе и разнося по городу грустную весть:
— Догорает лето!
Последние листья облетали на дорожках парка, и девочка лет пяти собирала их в букет.
Неподалеку на длинной скамье сидел ее дед. Глаза его были закрыты, и казалось, что он дремлет.
«Ты любила эту пору, — думал он. — Ты помнишь, в такой же осенний день мы с тобой встретились…»
Оголенные черные деревья стояли вокруг сгорающих листьев, как скорбные родственники вокруг умирающего.
«Иногда мне кажется, что ты просто ушла от меня, ушла и не сказалась. Глупо, да? За двадцать пять лет, что мы прожили вместе, я никогда не думал, что ты меня бросишь, но теперь… теперь позволь мне упрекнуть тебя в этой малости».
Тишина набросила на парк густую серую сеть. Только вороны резким карканьем кой-где разрывали ее. «В бессонные ночи я — счастливый человек. Всем своим существом я чувствую, как неразрывно мы связаны, твой поцелуй, как божья коровка, дышит у меня на щеке… Ай, этот поцелуй!»
Девочка прижала к груди большую охапку желтых листьев. Их краски бросали теплый отсвет на ее лицо.
«Любящие связаны друг с другом таким крепким узлом, что даже смерти не под силу его разрубить…»
— Дедушка! Дедушка! Ты только посмотри на эти листья! Ты знаешь, почему они такие красивые?
Ее слова бегут к нему по асфальту, как пушистые, недавно вылупившиеся цыплята.
— Потому что все лето их целовало солнце!
Пришел благословенный час. В материнском лоне волны вдруг неожиданно резко шевельнулся плод — еще не рожденное дитя, и это движение отдалось в ней пронзительной болью. Поверхность моря заволновалась, как тугой живот женщины, лежащей на родильном столе.
Низкая туча мутными подслеповатыми глазами следила за тем, что происходило внизу, равнодушно, как повитуха, принявшая за свою долгую жизнь не одного младенца.
Волна все росла, все рвалась вверх, взывая к туче о помощи. Ее болезненные стоны слились постепенно в непрерывный хриплый крик.
Но старая туча молчала, дожидаясь своего часа.