— Ну, что у нас болит? Мушка беспокоит? А а какое ухо она залетела? В правое? В правое — это плохо. Вот если бы, может быть, в левое… Хотя муха — не слово, чтобы в одно ухо влететь, а из другого вылететь… Что же они вам сказали, эти умные профессора? Банки ставили? Нет… Ну, а касторку давали? Тоже нет. Так я и знал. Учатся всю жизнь, а когда надо кого-нибудь вылечить — зовут Касрилку-санитара.
Позже он рассказывал прабабушке Суре:
— Смотрю я на нашего царя, и сердце слезами обливается — кожа да кости! Живой труп с короной на голове! Не зря говорят: долгая болезнь — верная смерть. А кто хочет сегодня умереть? Последний бедняк, подыхая с голоду, и тот цепляется за жизнь из последних сил — еще час, еще денечек!.. Тем более царь. В такой, роскоши живет! Ой, господи, отец наш, почему когда ты хочешь наказать царя за его грехи, страдать должны твои дети?.. И взяла меня, Суреле, такая тоска, такая боль меня сдавила, что я не выдержал. Вытащил из кармана скляночку с табаком, отсыпал понюшку на ладонь и вдруг чувствую, что моя рука — не моя. То есть рука-то моя, но делает она что-то свое. Я хочу поднести табак к своему носу, а она как развернется — и прямо к носу царя…
Представляете себе, молодой человек, что тут началось? Каков у Касрила был табачок, я вам уже рассказывал. Царь чихал, чихал и никак не мог прочихаться, а мой прадед давай кричать: «Будьте здоровы, ваше величество! Будьте здоровы, ваше величество! Будьте здоровы…» И что же вы думаете? После пятнадцатого или двадцатого чиха из царской головы через нос вылетела эта зловредная муха. Касрил, не будь дураком, долго раздумывать не стал — цап ее и в кулак!
В эту самую минуту снова распахивается дверь царской спальни и врывается в нее первый министр, а за ним — целый полк молодцов-гвардейцев. Ему, видать, уже донесли, кто посмел явиться во дворец.
— Хватайте его! Вяжите его! — орет министр не своим голосом, — К палачу его!
И молодцы-гвардейцы тут же кинулись на прадеда, как свора собак.
— Тихо, господа хорошие!
Касрил вскочил на пуфик, где только что сидел, поднял руку с мухой в кулаке и — разжал пальцы.
Ж-ж-ж! — закружилась муха над гвардейцами. — Ж-ж-ж!
Дамы и кавалеры зажали уши ладонями.
Ж-ж-ж!..
Муха в последний раз прошлась над головами и вылетела в открытую дверь.
Первый министр, как ему и положено, опомнился первым.
— Хватайте ее! Вяжите ее! К палачу ее!..
В тот же день, ближе к вечеру, царь устроил бал в честь Касрила-санитара, ну и заодно, конечно, по случаю собственного выздоровления. Около полночи его величество остановил музыку, прервал танцы, подозвал к себе Касрила и зычно, чтобы все слышали, сказал:
— Ну, еврей, проси чего хочешь и сколько хочешь! Золото, жемчуга, изумруды — все твое!
Касрил остановил его:
— Суббота на белом свете, а субботние добрые дела не продаются.
— Так хочешь ли ты чего-нибудь?
— Одну только вещь.
— И что за вещь такая?
Мой прадед обвел взором разряженную толпу, задержал взор на первом министре, и, как гром небесный, разнесся по всей империи его голос:
— Справедливость!
У царя даже корона съехала набок.
— Ты хочешь справедливости? И больше ничего?
— Да, ваше величество. Больше ничего. Это ведь такой пустяк — справедливость…
Старик кончил рассказ, потянулся к верхнему карману пиджака, где лежала его табакерка, но по дороге задел большим пальцем за пуговицу да так и остался сидеть: то ли в сон его клонило — давно храповицкого не пускал, то ли слезы перехватили горло и хотелось ему рыдать и плакать об уходящей жизни.