— Это ты, Рувим? Ничего, проходи. Я сегодня проспал все на свете.
Рувим Фрадис — земляк Рабиновича и его давнишний друг, маленький крепкий старичок с румяным лицом и гладко выбритыми щеками. Его когда-то рыжие волосы поседели, и голова словно покрыта цыплячьим пухом. Фрадис вышел на пенсию в тот же год, что и старый Мотл. Если портного Рабиновича знали все мужчины в городе, то доктора Фрадиса до сих пор с благодарностью вспоминают многие женщины.
— Твоего внука, я слышал, можно поздравить?
— Да, вчера было обручение. Бог даст, через две недели свадьба. Но извини… я даже не успел прибрать постель.
— Это ты меня извини. Но где же Марик, где жених?
— Разве его теперь удержишь дома? Наверно, усвистал к своей Мариночке.
Рабинович убирает постель и садится на край дивана.
— Кстати: откуда ты знаешь?
— Твоя Люба позвонила мне с работы.
— Люба? — переспрашивает Мотл. — Прямо с работы? Ну-ну… А больше она ничего не рассказывала?
Рувим медлит. В эту минуту он похож на целый консилиум врачей, который решает: открыть больному диагноз или утаить?
Наконец он выбирает компромиссный вариант.
— Люба еще сказала мне, что вчера ты чуточку перебрал. Я и подумал: может, нужна моя помощь?
— Вот оно что? Значит, ты пришел как врач? Но разве ты нормальный врач? Ты дамский доктор!
Друзья смеются.
— Ой, Рувим, — вздыхает Мотл. — Смотрю на тебя и вспоминаю нашу молодость. Где они, те годы? И сколько их осталось?
— Не ропщи, старина. К жизни надо подходить философски. Вечно никто не живет.
— Хороша жизнь, к которой уже надо подходить философски! Впрочем, ты прав: мед сладок, но пальцы не стоит себе откусывать.
Он встает с дивана и потирает руки.
— Знаешь что, Рувимчик? Мне пришла в голову одна мысль.
— Это интересно…
— Скажу, как тот пропойца: сколько выпил вчера, не помню, но сегодня у меня и росинки во рту не было.
— Товарищ Рабинович! Я вижу, к старости вы становитесь настоящим алкоголиком.
— Ничего! Лучше капля коньяка, чем двадцать капель валерьянки.
Вскоре друзья уже сидят за столом и реб Мотл наполняет рюмки.
— Как тебе нравятся эти выпивохи? — он поднимает бутылку, — Пили весь вечер — и не смогли одолеть. Впрочем, и мой отец, мир праху его, покупал на пасху литр вина, а к пятидесятнице имел уже три литра уксуса.
Рувим берет слово:
— Ну, дедушка, в первую голову я хочу пожелать твоим внукам здоровья и счастья.
— А во вторую?
— Во вторую — пусть они всегда помнят тех, кто подарил им жизнь. За твоих детей!.. И еще одно я хочу им пожелать: пусть они с честью и гордостью тянут дальше золотую нить поколений, чтобы она никогда не прерывалась… Дай я тебя поцелую, мой старый друг!
Как Рабинович ни посмеивался от высокопарности дамского доктора, при последних словах Рувима он не удержался и пустил слезу. А почему бы и нет? От таких слез, говорят, прибавляется здоровья.
После первой рюмочки и хорошей, с вчера оставшейся закуски разговор идет как по маслу.
— Ты полагаешь, Рувим, я не догадываюсь, почему Люба тебе позвонила? Она хорошо меня знает. И я тоже понимаю, что ее жмет. Да-да, мое желание поставить хуппу!
Рувим навостряет уши.
— И правда, что ты вдруг ухватился за эту хуппу? Сейчас другое время, другая жизнь…
— Да, Рувеле, жизнь действительно другая… был бы только мир на земле. — Рабинович задумывается. — Но послушай: вот они, Мариночка и Марик, распишутся. Родители устроят им красивую свадьбу с фотографом. И все запомнят этот счастливый день. Но фотографии пожелтеют и выцветут. А ведь есть еще что-то, что не должно умирать и забываться. Вот ты говорил про золотую нить…. Мир начался не вчера и, бог даст, кончится не завтра. Сейчас много толкуют об одиночестве человека, о том, что он живет как на необитаемом острове. Люди закупорились в своих норках со всеми удобствами и не хотят знать даже ближайших соседей. Но я тебе скажу больше. Беда не в том, что человек одинок в пространстве. Хуже то, что он одинок и во времени. Посмотри вокруг — что ты увидишь? Мебель. Загляни в завтра — ты увидишь только туманные мечтания. Оглянись назад — что ты помнишь? А почти ничего!.. От одиночества есть одно спасение — память. Но и она не может витать в облаках. Она должна за что-то цепляться: за старые стены, за вечные книги, за древние обычаи, которые могут сегодня казаться бессмысленными, но ведь и вчера и позавчера люди носили голову на плечах не только для того, чтобы ее терять. Кто говорит о том, чтобы жить вечно? Никто. Но влачить только свой срок, как животное, не продлеваясь ни в будущее, ни в прошлое?.. Я вырос на земле, я знаю свой корень. И я не хочу, чтобы Марик и Марина чувствовали себя одинокими в этом мире…
Они сидят и молчат.
— Вот и суди, кто прав, — говорит наконец Рувим. — я был «левым» — так нас и называли. Но эта твоя хуппа… она даже красива. В ней есть живая душа народа, есть радость и свет.
— А я о чем толкую! — оживляется приунывший Мотл. — Но с моими детьми — как горох об стенку. Даже удивительно: люди с университетскими значками не понимают таких простых вещей. Они считают, что это у меня каприз, чуть ли не старческий маразм…