По правде говоря, ему и самому как-то не верилось: он, Гавриел Шабсович, — милиционер, да не какой-нибудь постовой, а участковый уполномоченный! В армии он мечтал выучиться на шофера. Что может быть лучше, чем посиживать в кабине верной полуторки, крутить баранку и мчаться по ровной дороге, насвистывая что-нибудь веселенькое. Но повернулось все иначе.
Вчера его вызвали в военкомат.
— Характеристика у вас чистая…
Седеющий, красивый, как в романе, майор, подстриженный «под бобрик», сидел за массивным столом и листал бумаги, подшитые к фиолетовому скоросшивателю.
Внимательно прочитав одну бумажку, он начинал не торопясь вникать в другую и при этом вслух комментировал:
— Был ранен… награжден двумя медалями… участвовал в ликвидации бандеровских банд…
Закрыв скоросшиватель, он надолго замолчал, потом исподлобья глянул на Шабсовича и вдруг спросил:
— Как, сержант, не хотели бы послужить в милиции?
Гавриел от неожиданности растерялся.
— В милиции? — забормотал он. — Не знаю… я об этом никогда не думал.
— Так подумайте, товарищ сержант. Хотя волынку тянуть некогда.
Военком поднялся. Шабсович встал навытяжку.
— Сидите…
Майор сделал несколько шагов по комнате, подошел к окну и, как-то очень по-штатски сунув руки в карманы хорошо отутюженных галифе, сказал:
— На улице — весна сорок девятого, и, конечно, хотелось бы начать в конце концов нормальную жизнь. Но ведь кто-то должен ее охранять. Кто-то, но не кто попало.
Он вернулся к столу и оперся локтями о спинку стула.
— Нам поручено направить в милицию шесть человек. Хотите быть одним из них? Приказывать вам я не вправе, поэтому просто спрашиваю: хотите?
Шабсович посмотрел на портрет Сталина, висевший над головой майора, и вдруг почувствовал, что больше сидеть не может. Что-то внутри него, что-то такое, что выработалось в нем за пять лет службы в армии, заставило его встать. Он выпрямился и громко, по-уставному отчеканил:
— Так точно, хочу, товарищ майор!
Военком кивнул, словно и не ждал другого ответа, сел за стол, потянулся к письменному прибору, мраморному, монументальному, обмакнул перо в чернильницу и стал быстро писать. Потом проутюжил бумажку тяжелым пресс-папье и протянул ее Шабсовичу.
— Подойдете с этим с утра в милицию. Там скажут, что и как.
Гавриел, не читая, сложил направление вчетверо и спрятал в нагрудный карман гимнастерки.
— Разрешите идти?
— Конечно, — сказал майор, сжав руку Гавриела. — Берегите нас крепко, сержант…
Тетя Бася выключила примус, и в кухне сразу стало тихо. У Гавриела даже в ушах зазвенело от этой тишины. Потом застучала ложка. Тетя Бася перекладывала жареную картошку со сковороды в тарелку и что-то сердито ворчала себе под нос.
Гавриелу было четыре года, когда заболела и умерла его мать. С тех пор он и жил у тети Баси, сестры отца. Там же ютилась и бабушка. Может быть, из-за него, из-за племянника, тетя Бася так и не вышла замуж. Маленький Гавриел стал ей утешением, светом в окне, занял в ее сердце место, которое могло бы принадлежать мужу и родным детям. Да и сам мальчик тоже привязался к тетке, особенно после того, как отец женился на вдове с двумя детьми и переехал в Теленешты.
Тетя Бася кормила всю семью. До прихода Советов она работала у Липкиса на маслобойке. Уходила рано утром, возвращалась поздно. Спешила, потому что племянник не хотел засыпать без нее.
В доме стоял приторный запах макухи — подсолнечного жома. Этот запах цеплялся за каждую складку тети Басиного платья, путался в ее черных волосах, въелся в изрезанные ладони ее натруженных рук.
Словно редкое лакомство, тетя Бася вынимала из раздутых карманов жмени очищенных семечек и высыпала в сложенные лодочкой ладошки племянника:
— Кушай, деточка, кушай…. — радовалась она. — Завтра, бог даст, еще принесу.
Гавриел на семечки уже смотреть не мог: его тошнило от них. Но сказать об этом тете он почему-то не смел.
— Что же ты не ешь?
Набив семечками карманы своих латаных-перелатаных штанов, мальчик оправдывался, пряча глаза:
— Не хочется… я потом,
Усталая, измотанная — кусок не лез в горло, — тетя Бася наспех жевала какую-нибудь краюху и мгновенно засыпала. Гавриел, уже лежа в кроватке, представлял себе, как завтра утром выменяет надоевшие семечки на два лизка мороженого. Это значило, что сын бакалейщика Берка Глейзерман опасливо поднесет к его рту стаканчик с мороженым и позволит два раза лизнуть.
Последней ложилась бабушка. Перед этим она прибирала со стола миски, перемывала их в медном тазу, потом подметала глиняный пол. Гавриел задремывал под печальную колыбельную бабушкиных вздохов, долгую и тоскливую, как нужда:
— Ох, господи, господи…
С этими словами на устах бабушка умерла в первые недели войны.