«Свадьбу с приданым» они посмотрели раз пять. Люба знала все песни из этого фильма и часто теперь напевала:
— С твоим голосом, — искренне сказал Гавриел, — ты бы могла петь на сцене.
— Тебе нравится?
— Очень. Ты настоящая артистка.
— Так, может, меня бы и в кино взяли сниматься?
— А почему бы и нет? Ты красивая и поешь хорошо. И, между прочим… — Гавриел вдруг осекся, повернулся к Любе и, почти касаясь губами ее щеки, добавил: — Ты мне очень нравишься…
Только после встречи с этой девушкой до Гавриела дошел смысл тети Басиной присказки: «Один — никто». С Любой, казалось ему, он мог бы перевернуть весь мир. Гавриел сам себя перестал узнавать. Сколько слов потратила тетя Бася, уговаривая его обзавестись приличным гардеробом! А Люба только намекнула, что ему подошел бы штатский костюм — как раз очень симпатичные завезли в промтоварный, — и на следующий день Гавриел купил себе темно-коричневую пару. Он приобрел бы и шляпу, хотя в жизни не носил шляп, но, во-первых, до весны было еще далеко, а во-вторых, шляпа и милицейская шинель… короче, на пальто денег пока не хватало.
Однажды Люба задумалась:
— Гавриел, я давно хотела спросить…
— Спроси, Любочка.
— Ты доволен своей работой?
— Служба как служба, — пожал плечами Гавриел. — А что?
— Ничего… я просто так, из любопытства.
Она прижалась щекой к его плечу и уже совсем другим голосом сказала:
— Пойдем быстрее… я в последнее время возвращаюсь поздно, и папа сердится.
Гавриел все-таки почувствовал в вопросе Любы что-то недосказанное, что-то напомнившее ему первый разговор с теткой, когда она узнала, что племянник идет работать в милицию.
В ту ночь Гавриел долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок: ладно, тетя как тетя, но она, его Люба… Нет, не ее эти слова. А может быть, просто показалось? Конечно, показалось!.. Он снова увидел перед собой милые глаза, полные губы, почувствовал на своем лице горячее дыхание. Он обнял ее, прижал к себе, и сон унес обоих в свои зеленые поля…
Спустя несколько дней Гавриел, как обычно, провожал Любу из школы. Всю дорогу она молчала, и это было мало похоже на нее. Гавриел еще раньше заметил, что она и на уроках была как будто сама не своя.
— У тебя плохое настроение? — спросил он.
— А что? Человек должен каждый день быть в хорошем?
— Может, ты плохо себя чувствуешь?
— Нет, я здорова.
Гавриел помолчал.
— Что-нибудь на работе случилось? Или дома?
— Не устраивай мне допрос! — вдруг рассердилась Люба. — Ты не на службе.
Гавриел остановился. Он даже воздухом поперхнулся.
— Гавриел, дорогой, — Люба прильнула к нему и, зарывшись лицом в его шинель, расплакалась. — Прости, я сама не знаю, что говорю. Папа… запретил мне встречаться с тобой.
— Не надо, Люба, любимая моя. — Гавриел обхватил ее лицо ладонями и стал целовать в лоб, в заплаканные глаза. — Прошу тебя, успокойся. Как твой отец может запретить нам встречаться? Ведь он меня совсем не знает.
— Ему довольно и того, что ты работаешь в милиции.
— Ну и что же? Чем ему милиция не нравится?
— Это не все, — всхлипнула Люба. — Он уже нашел для меня жениха.
— И кто же он?
— Не знаю… я даже не видела его: он не здешний. Но его отец жил с моим папой в одном местечке. Вчера он был у нас, и они обо всем договорились.
— Свадьба с приданым, — горько усмехнулся Гавриел.
— Ты все шутишь… не знаешь моего папу.
— Сейчас узнаю, — решительно сказал Гавриел. — Пойдем…
Все в нем кипело. «Ах, этот местечковый червячок! Как глубоко он въелся в души людей. Кажется, лучшее, что было в еврейских местечках, погибло вместе с ними. Но этот поганый червячок уцелел. Уцелела закостенелая хватка хозяйчиков, правителей в собственном доме, где ни жена, ни дочь не смеют пикнуть, где все решает „балэгуф“ — кулак, вершитель и судия…»
Возле дома Любы их поджидал коренастый человек в накинутом на плечи тулупе. На голове его высилась серая барашковая шапка.
— Папа… — шепнула Люба и быстро отняла руку.
Они подошли ближе.
— Добрый вечер, — поздоровался Гавриел.
— Добрый… — отозвался человек.
Он открыл калитку и без лишних слов мотнул головой в сторону дома. Люба чуть помедлила. Она сама на себя была непохожа в эти минуты. Куда делись ее непосредственность, веселость и говорливость? Она съежилась, опустила голову и шмыгнула в калитку. Щелкнула пружина. Отец Любы набросил на петлю крючок.
Теперь они стояли друг против друга и один другого бесцеремонно разглядывали.
— Может быть, это даже хорошо, что вы нас сегодня встретили, — сказал Гавриел. — Я все равно собирался к вам зайти.
Любин отец молчал. Потом потянулся к Гавриелу, словно хотел ему что-то шепнуть на ухо, но сказал громко:
— Послушай, парень, я не знаю, что ты там собирался, и вообще не хочу знать, кто ты и что ты. Но запомни: тебе здесь делать нечего. Забудь эту дорогу — раз и навсегда.
— Но почему?
— Потому. Я слишком хорошо знаю вашего брата… Разве Люба не сказала тебе: у нее есть жених. Она скоро выйдет замуж.
— Но вы даже не спросили ее.
— Зачем? У нее, слава богу, есть отец и мать, которые сделают все для ее счастья.