Жизнь Шла своим чередом. К середине шестидесятых город разросся, раскинулся вширь. Появились новые микрорайоны с названиями на западный манер: Пятый квартал, Шестой квартал, Седьмой, Восьмой… — словно и тут шло соревнование под девизом «Догоним перегоним».
Центр города тоже стал потихоньку меняться. Старые, еще с довоенных времен оставшиеся постройки, мануфактурные магазинчики, фотоателье, парикмахерские, вытянувшиеся вдоль бывшей Александровской, в один прекрасный день гуртом снесли, и все это место залили асфальтом. Теперь город мог гордиться широкой пустынной площадью, где два раза в году, на Первое мая и Седьмое ноября, проходили праздничные демонстрации и где под Новый год устанавливали здоровенный столб, весь в дырах от гвоздей, и, забираясь на стремянки, приколачивали к нему снизу вверх маленькие пушистые елочки. В результате вырастала высокая лесная ель-красавица в гирляндах и фонариках. В будние дни площадь пустовала, но по субботам там устраивали гулянья. Из нижних кварталов поднимались к ней на променад обыватели. У народа это называлось: идти в город. Разнаряженные, расфуфыренные кто как мог, крутились семьями и парами из одного конца площади в другой и обратно. Встречались, собирались кучками, обсуждали последние события в городе, республике и стране, потом снова расходились, и так до темноты.
Но вскоре голубые экраны телевизоров засветились почти в каждом доме, и на площадь ходить перестали. Телевизор заменил гулянья и встречи. На крышах, как тощие железные грибы, вырастали антенны разной высоты и формы. Лучших насестов для ворон, казалось, и придумать было нельзя. Но где там! Когда у кого-нибудь начинала барахлить картинка, на улицу выбегали всей семьей и разгоняли живые помехи криком и камнями. Один хозяин из Цыгании даже вооружился охотничьим ружьем и устроил настоящее побоище. Но потом выяснилось, что вороны пали невинной жертвой невежества: у охотника просто зашалил кинескоп. Больше того, ему еще пришлось заплатить Шабсовичу штраф за применение огнестрельного оружия в городской черте.
Старого домика на Тиосах не стало, а Шабсович с тетей Басей получил двухкомнатную квартиру в новой пятиэтажке.
С годами тетя Бася стала очень похожа на покойную бабушку. Она постарела, даже ворчать перестала и только изредка грустно говорила племяннику: «Я уже, наверно, не доживу до того, чтобы понянчить твоих детей». Во двор спускалась редко, больше сидела ив балконе и. как бабушка, тяжело вздыхала, словно эти вздохи достались ей по наследству: «Ой, господи, господи… Живешь в этих домам, на этажах, как между небом и землей…»
В последнее время она чаще жаловалась на сердце и перед сном выставляла на табуретке у постели всевозможные бутылочки, склянки, порошки.
— Ты уже открыла свою аптеку? — подшучивал Гавриел.
— Э, — кряхтела тетя Бася, — она помогает, как мертвому припарки.
Однажды посреди ночи Гавриел проснулся, точно его толкнули.
— Мальчик мой, — тихо звала тетя Бася.
— Что случилось? Тебе плохо?
Она показала рукой, чтобы он сел к ней на постель.
— Сейчас я дам тебе принять что-нибудь, — схватился еще сонный Гавриел, перебирая склянки на табуретке.
— Не надо, — остановила его тетя.
Она дышала с трудом и хватала губами воздух, словно глотками отпивала его.
— Ничего не надо, — повторила она. — Пришло мое время.
— Какое время, тетя? Что ты такое говоришь?
— Нет, Гаврилик, я слышу их голоса. Они зовут меня.
Взяв руку племянника, она поднесла ее к своему сердцу.
— На моей могиле пусть будут высечены имена твоей бабушки и твоего отца. Один бог знает, где их кости лежат…
Потом тетя велела Гавриелу наклониться и поцеловала его в лоб.
Был по-настоящему летний день. Гавриел Шабсович возвращался из военкомата. Яблони цвели, играли в теплом майском воздухе, все вокруг дышало и жило. Стены домов, свежевыбеленные к праздникам, стали как бы выше и шире. Из чьего-то открытого окна слышалась песня:
И все это: чудесная погода накануне праздника и задушевная песня, которая звучала по радио словно бы специально для него, Гавриела, перекликалось с его внутренним состоянием, наполняло его сердце радостью и гордостью.
Несколько часов назад Шабсовичу и другим фронтовикам вручили медаль «30 лет Победы». Теперь уже четыре медали, прикрепленные слева к его кителю, сияли на солнце и позванивали в такт песне:
«Да, со слезами на глазах, лучше не скажешь». Сегодня он видел эти слезы. Седые люди, на склоне лет, этих слез не стеснялись, не прятали глаз. Они знали им цену.
Кажется, совсем недавно их награждали медалью к 20-летию Победы, а вот уже и тридцать лет миновало. Мирные дни летят быстро. И все-таки многих сегодня не досчитаешься. Военком зачитал все имена, среди них — товарищ Гавриела Ваня Черный, один из тех шести, кого, как и Шабсовича, послали на работу в милицию. Старая рана открылась. Мучился, бедняга, два года.