Но в Приморске оказалось, что комнатка, на которую мы рассчитывали, уже занята. Хозяйка, тучная хлопотливая женщина, которую жильцы запросто называли «тетей Марусей», только руками огорченно развела.
— Да, — грустно сказал Алик. — Картина И. Е. Репина «Не ждали».
— Ночуйте, хлопцы, на чердаке, — предложила тетя Маруся. — Ребята вы молодые, бока не пролежите. Только не курить!
— Лишь бы крыша над головой! — обрадовались мы.
Не успели разобраться с вещами, Алик потащил меня на пляж.
Он не зря расхваливал Приморск. Выстроившиеся вдоль берега летние дачи с крашеными стенами и острыми крышами чем-то напоминали голубятни. Каждая была огорожена невысоким штакетником. В тесных прямоугольных огородиках вились на своих колышках начинающие ржаветь кусты винограда. Там и сям росли дикие маслины. Их узкие длинные листики были с одной стороны серебристыми, с другой — бледно-зелеными.
Не верилось, что каникулы уже начались, что я и впрямь вижу море, огромное, синее до самого края.
Алик разбежался и, сыпля вокруг развалы брызг, кинулся в воду. Скоро только его голова маячила за буйками.
Я искупался у берега, лег на горячий песок и прикрыл глаза. Свет солнца пробивался сквозь веки, обжигая зрачки. Теплый ветерок носил по моему телу подсыхающие песчинки. Небо было похоже на перевернутый колодец, и вдруг оттуда, с самого дна, выплыло и улыбнулось мне милое лицо незнакомой девушки. Я хотел поднять руку, дотронуться кончиками пальцев до ее влажных губ, но было такое чувство, что я весь, по горло, засыпан песком. Потом заморосил дождик…
— Спишь, тютя? Уже дымишься.
Я утер с лица холодные брызги. Алик скакал вокруг меня на одной ножке, пытаясь вылить воду из уха. Он был похож на дикаря, исполняющего какой-то воинственный танец.
— Вот это кайф! — радовался он. — Кто здесь сомневался, что жизнь прекрасна?
— Не я…
— Эх, Фимка, Фимка! Лет этак через десять мы, глядишь, еще как-нибудь встретимся и вспомним за рюмкой коньяка золотые эти денечки. Ты к тому времени будешь уже знаменитым писателем, авось и Нобелевку тебе отвалят, а?
Я хмыкнул.
— Трепач…
— Нет, без булды! — он сел. — Твоя дорога мне ясна, хотя и тут, знаешь ли, есть свои пригорки и ручейки. Вот напишешь ты свою выстраданную книгу. А ведь ее еще издать надо. Но, положим, издал, получил свой гонорарий, а дальше? Не в этом же счастье писателя!
— Разумеется, — сказал я. — В читателе.
— Во-во! А кто тебя будет читать? Сколько человек в стране знают идиш? И сколько из них захотят читать именно тебя? Посчитай-ка.
— Как тебе объяснить… — сказал я. — Была такая известная актриса Ида Каминская. Ее после войны изо всех сил зазывали в Америку: дескать, для кого вам играть в Польше? Там и зрителей-то ваших почти не осталось. А она как отрезала: если в зале останется хоть один еврей, я буду играть для него…
— Ну-ну… Блажен, кто верует. А вот мне… мне чего ждать?
— Тебе? — искренне удивился я. Честно сказать, я и представить не мог, что у Алика бывают проблемы. — Ты же такой компанейский человек, душа общества, любимец девушек…
— Еще про гитару скажи! — перебил Алик. — Компании распадаются, девушки с годами начинают любить других, помоложе и поталантливей. А кто я в перспективе? Стодвадцатирублевый инженеришка в каком-нибудь проектном бюро. И буду я толкать никому не нужные бумажки или писать диссертацию своему начальнику. А там и жениться пора: дети, сапоги жене, семьдесят рублей на сберкнижке… словом, земной рай. Бытие определяет сознание.
— Ты не прав, — заступился я за бытие. — Неужели Москва пройдет для нас зря? Неужели ни к чему были все эти годы, эти картины в музеях, фильмы и книги, о которых мы спорили?.. Нет, ведь что-то должно остаться. Достояние духа, духовный заряд, если хочешь, который не позволит опуститься, погрязнуть в суете. Сказано ведь: не хлебом единым…
— Идеалист ты, Фимка! Впрочем, вам, инженерам человеческих душ, наверно, такими быть и положено.
— Какими?
— Лопухами, вот какими! А я лопухом быть не желаю. И чайником тоже. И еще подумаю, ехать ли после защиты в какой-нибудь Тьфуславль или жениться на симпатичной москвичке. А что, Фимка, выход! И все театры и музеи при мне останутся.
— Чудак! Я думал, ты серьезно, а ты дурака валяешь.
— Почему? Я, может быть, впервые серьезен. Посмотри-ка туда… — и он мотнул головой в сторону автомата с газировкой. — Видишь ту фею в цветном купальнике?
— Вижу. И что?
— Нравится?
— Ничего…
— Ответ будущего светила еврейской словесности!.. Все! Иду на дело!
Он расчесал пятерней свои мокрые патлы и двинулся к автомату. Девушка и вправду была ничего, но рядом с ней высилась мама, громоздкая особа с белой верблюжьей шляпой, которой она в изнеможении обмахивалась. Я еще подумал, что женщина с такой осанкой должна занимать пятикомнатные апартаменты и каком-нибудь роскошном отеле на Ривьере, а не в нашем скромном Приморске. Муж ее небось из начальства, ездит на персональной «Волге», командует на работе сотнями людей, а дома — ходит под каблуком у супруги. Глава семейства, конечно, она. Хорошо бы такую даму вставить в повесть о молодых влюбленных…