Ступени ночи полностью

– Если нет войны, тогда жизнь этого мира протекает увитая в обещания перемен, в ожидании нового начала и вере в возможность выбора. Люди вдыхают гниль прошедшего времени. Ожидают дня, когда скажут: Отче, в руки твои предаю дух мой, как последнее, что сделают в этом мире.

Стефания снова зажгла лучину.

– Меня это не интересует. Я живу. Зажгу лучину. И живу. Укроюсь в ночь, этот теплый плащ грешников, и раскрою воспоминания, а между жизнью и смертью нет иной судьбы, кроме воспоминаний. Вот и все. Другого нет подле меня. Ничто не происходит. Ничто, – говорила она, покрываясь тонкой шелковой простынею.

Несколько теней скользнули по потолку, зазвенели стеклянные бокалы в такт таинственному дыханию…

– Я помню ту ночь, когда Иван Кенджелац, полный ярости, весь окровавленный, вошел в наш дом, в мою квартиру на втором этаже, в салон и затем в мою спальню. Он издавал нестерпимые бешеные вопли и размахивал кровавой саблей. Я выплеснула ему в лицо ведро холодной воды. Тогда он остановился, как вкопанный. Словно молодой жеребец, укрощенный шепотом искусного дрессировщика, – вспоминала Стефания.

Пламя плясало в медном сосуде.

– Я запомнила его взгляд, затуманенный яростью и страхом. Помогла ему сбросить окровавленную и изорванную в драке одежду. Подготовила деревянную кадку, налила теплой воды и бросила в нее пучок мяты и две пригоршни алых лепестков розы. Принесла оливковое масло и чистое полотенце.

На стене над кроватью висела икона святого Иоанна Крестителя, написанная рукой Теодора Илича Чешляра. Живописец приехал из Тимишоары, чтобы расписать иконостас в кикиндской церкви святого Николы, но за пристойное вознаграждение, кошт и квартир, трудился и в добропорядочных домах. Так и для семейства Дивиячки он изготовил картину с ликом святого на освященной доске из болгарского кедрового дерева, защищенной от червоточины, предварительно покрытой тонким слоем смеси серебра и золота, известной как глама. Подписи живописца на иконе не было.

– Мне кажется, я одна веками. Я желала того храброго мальчика, но не знала, как подступиться к его устам. Война, эта страшная людская выдумка, привела его ко мне. Людская слепота казалась мне провидением. Сколько же таких историй, полных поворотов, невероятных глупостей, которые оборачиваются общим добром, и почтенных намерений, которые сбрасывают нас в пропасть катастрофы, – говорила Стефания.

Революция, пылавшая в городах Европы, постучалась и в рассохшиеся ворота города на севере равнинной земли меж реками. Бушевало кровавое национальное столкновение, в котором православные рубили табак на головах пленных католиков, а те, когда сила была на их стороне, когда к ним обратилась военная удача, вешали сербв, и правых и виноватых, по площадям больших и малых городов в Воеводине. Как в калейдоскопе Дэвида Брюстера, следовали один за другим и преломлялись на свету вопросы, дилеммы, ответы, сменялись, словно дни в неделе, словно потраченные часы: почему венгерская самостоятельность не подразумевает сербского права на воеводство, потому что сербские земли, в сущности, венгерские, но венгерские земли – и немецкие, и хорватские, да, но венгерские земли исторически принадлежат Венгрии, а сербы оставляли кости в этих болотах еще прежде, чем эта часть Паннонии стала австрийской, и наши семьи прибыли сюда давно, это не означает, что они имеют право на сербскую Воеводину, пока Лайош Кошут не решит проблему с Габсбургами, он нигде не упоминает сербов, будет время, сейчас то время, нас больше, мы старше, мы раньше, а мы храбрее, а мы тут еще от Аттилы, а мы еше от сарматов, а мы…

Бесконечная неразрешимая цепочка трагикомического национального абсурда.

Стефания не хотела бежать.

Разве возможно сбежать от несчастья? Это ноша, которую постоянно носишь с собой, словно родинку на лице.

Православная. Запутанная в сети языков – сербского, венгерского и немецкого, – которые она хорошо знала и на которых, не беспокоясь о правилах, свободно говорила, без страха, что ее, возможно, не поймет собеседник: бакалейщик, у которого она просила товар с высокой полки, или служащий в районной управе, выписывающий для нее справку. Ясность общения и жизни в достоинстве. Гордость против примитивности и зла, которое рождалось из ограниченности. То была рамка, в которую можно было поместить собственную картину.

Кем мы были, мы не помним, а во что превратились – не сознаем.

Так проходит время. И жизнь.