Гиммлер оставил для него кресло справа от себя, однако Консул без видимых усилий одной рукой поднял это массивное творение мебельщиков и переставил подальше от стола и чуть сбоку от камина.
Всеми участниками «тайной вечери» это его действие было истолковано одинаково правильно: Консул Внутреннего Мира демонстративно подчеркивал, что решение судьбы рейха – внутреннее дело германцев, он же – всего лишь гость этого высокого собрания.
Всеми, кроме самого Гиммлера, для которого усадить Посланника Шамбалы рядом с собой было делом престижа. Единственное, что его могло утешить в эти минуты, так это воспоминания о том, что и фюреру тоже, как правило, не удавалось усаживать Посланника возле себя. Иное дело, что он сам порой норовил усесться рядом с этим Посвященным, на что Гиммлер, конечно, не решился бы. Впрочем, в данной ситуации это выглядело бы по-идиотски.
Поскольку Консул оказался теперь почти рядом со Скорцени, тот смог внимательнее, нежели когда-либо, присмотреться к нему: крупное волевое лицо с чуть расширенными мощными скулами и прямым римским носом; бирюзовые, с голубоватой поволокой глаза; высокий лоб, над которым слегка курчавилась похожая на спартанский шлем грива светло-русых волос…
Человек с такими внешними данными, наверное, стал бы находкой для любого скульптора, работающего над образами из античной древности. Кстати, первым обратил внимание на его эллинскую внешность фюрер, в душе которого в те минуты, очевидно, мучительно просыпался художник, творец.
«Чувствуете, Скорцени, какая мощная сила исходит от этого полубога?!» – воскликнул фюрер во время встречи с Посланником Шамбалы, на которой сам обер-диверсант оказался случайно. Узнав о прибытии в «Бергхоф» Консула Внутреннего Мира, Гитлер попросил Скорцени задержаться, хотя беседа с ним уже была завершена.
«Я не специалист по энергетике, – слишком сдержанно ответил Скорцени, – следовало бы пригласить кого-нибудь из института “Аненэрбе”».
«Это я имею в виду энергетику тела, надо улавливать, Скорцени, – сконфуженно упрекнул его Гитлер, обидевшись, что обер-диверсант не сумел подыграть ему. – Этому надо учиться и учить своих людей. А главное, мечтать о целых поколениях подобных германцев, о новой арийской расе, для создания которой, конечно же, понадобится не одно поколение».
Отто подозревал, что фюрер попросту опасается оставаться с этим «полубогом» наедине, ему спокойнее было, когда рядом оказывался такой физически и морально сильный человек, как его личный агент по особым поручениям. Вот каких арийцев нам не хватает сейчас для победы над врагами и построения Великого рейха!»
«Они у вас будут, подобные германцы, – коротко и как-то неопределенно ответил Консул, прибывший в очередной раз в Германию как представитель Внутреннего Мира. Он вообще не желал выслушивать чьи бы то ни было комплименты и суждения по поводу своей персоны или по поводу существования Шамбалы. Особенно если они исходили из уст фюрера, которого Посланник воспринимал все труднее и все невыразительнее.
Что касается Скорцени, то на сей раз он решил промолчать. Отто всегда чувствовал себя неловко во время подобных сцен и всячески пытался избегать их.
«А какие эллинские черты просматриваются в его облике! – все еще обращался фюрер к Скорцени, стараясь не придавать при этом значения реакции пришельца из другой цивилизации. – Когда я вижу этого полубога, я начинаю жалеть, что не остался верен кисти портретиста или резцу скульптора».
«Вы пробовали себя в искусстве скульптуры? – недоверчиво поинтересовался Посланник. – Об этом я почему-то не знал».
«Как всякий прочий, кто начинал свое вхождение в мир искусства с кисти живописца», – исподлобья взглянул на него Гитлер, чувствуя себя пойманным на лжи и разоблаченным.
«Есть музей или галерея, в которой я мог бы познакомиться с вашими скульптурными работами?» – безжалостно преследовал его шамбалист.
«К сожалению, мои работы так и остались в юношеских замыслах и фантазиях. О чем я все чаще сожалею. Иногда меня тянет то к холсту, то к резцу».
Ну а выбивал Консула из этого эллинского образа разве что новый, прекрасно сшитый из какой-то странной, голубовато-эластичной ткани костюм армейского покроя без каких-либо знаков различия, в котором он, конечно же, был похож уже не на древнего эллина, а на командующего какой-то неведомой обер-диверсанту повстанческой армии.
– Господа! Члены СС! Мои боевые соратники! – открыл совещание рейхсфюрер СС Гиммлер, стараясь подражать в своей решительной доверительности теперь уже ненавистному ему Адольфу Гитлеру. – Мы собрались здесь с одной-единственной целью: задуматься над тем, как бы в нашей погибающей стране спасти все то, что еще можно спасти.
– Задуматься? – вполголоса молвил Мюллер, пожимая плечами и с ироничной ухмылкой поглядывая на Скорцени. – Теперь? Не поздновато ли?
– Самое время, – точно так же, едва слышно, ответил обер-диверсант рейха, потянувшись к шефу гестапо через стол. – Но уже без восторга, без эйфории.
