Пока Великий Зомби изощрялся в красноречии, лже-Ева сначала молча понаблюдала за тем, как несколько эсэсманов, минуя строй почетного караула, заносят на причал их чемоданы, а затем остановилась в начале этого строя. В своей отлично подогнанной эсэсовской форме со знаками различия оберштурмфюрера, в элегантно посаженной на ржановолосую головку черной пилотке, она выглядела потрясающе. Окажись сейчас рядом с ней настоящая Ева, она – с ее нескладной фигурой, крестьянской походкой и жеманным, под мелкобюргерское пуританство, поведением, – выглядела бы провинциальной домработницей из местечковой окраины.
– Германцы, наша борьба продолжается! Куда бы судьба ни забросила меня, я всегда буду помнить о вас. Мы еще встретимся, и произойдет это значительно раньше, чем могут предположить наши враги. Мы еще вернемся, мы возродим Германию, сделав ее еще более могучей и прекрасной. И, как я и планировал, величественную столицу нашу Берлин переименуем в Германиа. Чтобы она стала столицей не только Четвертого рейха, но и столицей, священным городом всех германцев мира, всех, кто чувствует себя принадлежащим к ядру германской расы![126] А в центре величественного Германиа мы все же возведем колоссальный Дворец солдатской славы, с галереей фельдмаршалов и мемориальным монументом Неизвестному Солдату![127] Обязательно возведем. Оставайтесь же верными своему долгу и своему фюреру, а я, ваш фюрер и Верховный судья нации[128], навсегда останусь верен вам и Германии!
Скорцени так и не понял, кто из свиты Деница первым, не удержавшись в своем патриотическом рвении, выкрикнул: «Хайль Гитлер!» Но заметил, что первой вскинула руку в римском приветствии именно она, Фюрер-Ева. А затем произошло то, что неминуемо должно было бы произойти, если бы перед этими воинами выступал настоящий фюрер: причалы секретной базы огласило троекратное «Зиг Хайль!». А как только возгласы затихли, опять послышался голос Фюрер-Евы:
– Мы возродим тебя, Германия! Один народ, одна Европа, один фюрер!
Пока фюрер проходил сквозь строй почетного караула к трапу субмарины, Фюрер-Ева Альбина Крайдер, двойник Евы Браун, стояла рядом с начальником караула и, как и положено офицеру СД, отдавала ему честь, вскинув руку в римско-германском приветствии. Она так и не тронулась с места, пока оркестр не завершил исполнение «Баденвайлерского марша», официально признанного в свое время гимном фюрера.
– Я прощаюсь с вами, мои товарищи по борьбе! – прокричал Лжефюрер, уже стоя на краю трапа. – Но я не прощаюсь с тобой, моя Германия! – буквально взорвался он, потрясая поднятыми вверх кулаками, как это обычно делал фюрер, завершая свои выступления перед многотысячными толпами германцев. – Наша борьба, наша окончательная победа еще впереди! – прокричал он, уже пятясь перед строем моряков из команды субмарины командора Ральфа Штанге. – И заключается она не столько в победе нашего оружия, сколько в победе наших идеалов!
– Вы потрясли мое воображение, – негромко произнес оберштурмбаннфюрер Отто Скорцени, подойдя к Альбине, чтобы, вежливо придерживая под руку, провести по шаткому трапу на палубу огромной субмарины.
– Речь сейчас должна идти не обо мне.
– Понимаю, прежде всего о нашем… фюрере, – хищно как-то улыбнулся обер-диверсант рейха, оглядываясь на Деница и его свиту, остановившихся в нескольких шагах от почетного караула прямо перед одной из амбразур мощного дота.
– Хотите, скажу вам то, что не решилась сказать тогда, во время нашей «альпийской ночи»? – спросила Альбина, как только они оказались одни посередине трапа, уединившись между пирсом и палубой субмарины.
– Вряд ли вам представится более удобный случай.
– Если быть абсолютно искренней, – едва слышно проговорила Фюрер-Ева, – то с некоторых пор для меня в мире существует только один фюрер – это вы, Скорцени.
– Прощальный женский комплимент, – слегка стушевавшись, проворчал обер-диверсант рейха.
– Вы правы: главное не в этом. На самом деле я хочу сказать вам то, что не решилась сказать тогда, в ставке фюрера, на исходе нашей «альпийской ночи». Сегодня здесь все не так, как должно быть. Германия опять идет по ложному пути. Это вы должны быть сейчас на месте Манфреда Зомбарта; это на вашу честь оркестр должен был играть «Баденвайлерский марш»; наконец, это вас, Отто Скорцени, германский народ должен почитать за фюрера. Именно потому, что вы не имеете решительно ничего общего… с Гитлером! Абсолютно ничего общего!
– Но политическая реальность такова, что в это суровое, трагическое время германцы хотят видеть перед собой того, кого они в течение стольких лет обожествляли.
– Понимаю: старый девиз национал-социалистов – «Вперед, за вожаком!» Вполне разделяю его. Но почему Гитлер? Только потому, что тогда, в тридцатые годы, перст судьбы не указал им никого, более достойного?
