— Да, сэр. — Стэнтон слегка расслабился, хотя и не особо. От мысли о встрече с Линдли с глазу на глаз ему стало не по себе.
— А как закончите с Линдли, походите по деревне и поспрашивайте. Еще раз — не так важно, что это будут за вопросы, главное — покажите себя, дайте людям понять, что королевское правосудие вершится.
— Да, сэр. — Стэнтон изо всех сил постарался не показать, как он расстроен тем, что Барлинг счел его настолько никчемным.
— Ну а моя главная надежда на признание, — продолжал Барлинг, — в угрозе ордалией. Линдли явно в ужасе от мысли, что ему поджарят руку. Если он виновен, то, скорее всего, быстро во всем признается. Знает ведь, что рука выдаст его. Он не захочет брать на себя дополнительные муки.
— Хотя он и в этом случае может не признаться. — Стэнтон попытался выкинуть из головы образ раскаленного бруска железа, но вместо него там возникла наполненная водой яма — как в Йорке.
Барлинг бросил на него недовольный взгляд:
— Я не спрашивал вашего мнения, Стэнтон.
— Да, сэр. Простите, сэр.
— Однако замечание на удивление уместное. Что ж, тогда правосудие в руках Божьих. Посмотрим, какой знак даст нам Всевышний после того, как Линдли пройдется с железом. Коли невиновен, то и бояться ему нечего.
Стэнтон поежился. На месте Николаса Линдли он бы изнывал от ужаса. И все же посыльный промолчал — он и без того уже сказал достаточно.
— А теперь ступайте, я хочу умыться перед ужином. — Барлинг поцокал языком. — Похоже, этим бельем сметали паутину. Хотя вот она, вся на месте.
— Да, сэр. — Стэнтон быстро поклонился и двинулся к дверям, не чая поскорее оказаться в коридоре. Уже очень скоро его ждет встреча с Линдли и селянами. Возможность впервые за этот бесконечный день ускользнуть из-под взгляда Барлинга и остаться наедине с самим собой придаст ему новых сил. И несколько глотков эля тоже не помешают.
— Стэнтон?
Ну что тебе еще?
— Да, сэр?
— Займитесь тем же, чем и я. Ну или хотя бы постарайтесь. Нельзя являться за стол к Эдгару в вашем нынешнем виде.
Стэнтон решил, что ослышался:
— За стол к Эдгару? Мне?
— Ну конечно. Я же объявил вас своим помощником. Придется соответствовать.
Так значит, ему и вечером никуда не деться от всевидящего ершистого клерка — и вздорного ругливого Эдгара вдобавок.
— Да, сэр. — Он отвесил еще один поклон и закрыл за собой дверь.
А потом изрыгнул в пустом коридоре целую серию беззвучных проклятий.
Его уход с поста тайного королевского гонца на место посыльного при выездной сессии суда был радостным событием — первым шагом к окончательному отказу от любой службы королю. Теперь же его затаскивали обратно, заставляя брать на себя бремя носителя воли короля. Стэнтон запустил пальцы себе в волосы и выругался еще раз.
Ясно было одно: он больше никогда в жизни не позволит себе проспать.
Долгожданный покой. Даже лучше — уединение.
Барлинг уселся за исцарапанный стол, который он велел слугам перетащить к себе в комнату.
В просторном помещении было все, что требовалось ему для удобства. Восковые свечи источали чистый ровный свет, который наполнял душу радостью. Однако незаменимый при письме, свет этот уже успел привлечь в комнату несколько больших бурых мотыльков — по случаю теплой душной ночи ставни на окнах были широко распахнуты. Кроме того, свет свечей позволял увидеть печальное состояние комнаты. Всему в усадьбе требовались или починка, или замена. Комковатый перьевой матрас на большой кровати вонял сыростью. Белье и богатые шерстяные покрывала пестрели множеством крошечных, проеденных молью дыр. В том же состоянии были и тяжелые желтые шторы с вышитыми листьями, которые свисали с резного карниза над окном, дабы не впускать в комнату свет и удерживать в ней тепло. Камыша на полу не было.
Но Барлинг был неприхотлив. Его давняя студенческая каморка в Париже была и того хуже. Он хотя бы не увидел здесь ни одной крысы. По крайней мере пока.
Все, что ему было по-настоящему нужно, уместилось на стоящем посреди комнаты столе — несколько манускриптов с законами, которые он прихватил с собой для справок, чистые листы, печать, красный сургуч для писем. Дорогой пергамент для отчетов. Чернильница с крышечкой — роговой пузырек, успевший пожелтеть и стать абсолютно гладким за те долгие сотни часов, что Барлинг им пользовался. Вощеная дощечка для записей с девственно-чистой поверхностью, терпеливо ожидающей первых букв. Коллекция отличных стило и ножик для их заточки. И наконец, запечатанное письмо за подписью архиепископа Йоркского.
Барлинг поднял стило и, удерживая подступившую вдруг зевоту, внимательно осмотрел его кончик в подрагивающем свете. Потом потянулся за ножиком, чтобы привести свой инструмент в надлежащий порядок. Час был поздний, и кровать настойчиво звала его натруженные члены в свои объятия, но Барлинг отлично знал, что составление документов не стоит откладывать на потом. Особенно в таких делах, как нынешнее, которое было донельзя запущено по вине нетерпеливого и некомпетентного сэра Реджинальда Эдгара.
