– Пошла вон, сказываю, – крикнул подъячий, осердясь. – Заутра над своим вором выть будешь на болоте. Там запрета нет. Кто хошь приходи. Гони ее взашей.
– Не пойду, проклятые! Нет на вас пропасти! – кричала Олена.
Стрельцы силой волокли ее к двери.
– Прощай, Олена! – крикнул Ондрей. – Приходи завтра.
Но Олена уж не слыхала. Ее выпихнули за дверь.
Как неживая шла Олена домой. Не знала, как и дошли.
А в калитку вошла – хоть назад ворочайся. Опостылел дом. А среди двора жильцы сошлись, и поп Силантий с ними. Квасник Прошка рассказывал, какой кому приговор вышел.
Поп Силантий, как увидал Олену, хотел было в избу уйти, а потом ей навстречу пошел – подумал: «не до того ей теперь, верно и забыла, что я батькину грамоту в Приказ принес. А, може, Ондрейка ей про то и не сказывал, не при ней дело было».
Подошел поп Силантий и говорит:
– Горькая ты, Олена. Душой я по тебе скорблю. Не ведала сама, что за богоотступника замуж шла.
– Да что ты, батюшко! Да я и слухать такое не хочу! Не чародей вовсе мой Ондрейка. Наклепали на него злые люди.
– И то бывает, касатка. Господь, кого любит, того и наказует. Коли безвинно кровь прольет, отверзятся ему врата царствия небесного.
– Кровь прольет! Да не, не будет того! Свободили меня, так сыщу я правду. К Одоевскому боярину пойду. До боярыни добьюсь. Ноги ей целовать буду. Пущай перед государем боярин заступится.
– Христос с тобой, Олена. Да боярину Одоевскому самому из-за Ондрейки в государевой передней бояре допрос чинили. Истопник царский мне сказывал. Боярин-де сильно на Ондрейку кручинился. Знал бы я, молвил, своими бы руками горло ему перервал. Нет, болезная, к Одоевскому тебе ходу нет.
– Ну, так сама к государю пойду. Вот тотчас! Пойдет государь к вечерне, я на землю перед им кинусь и с места не встану, хоть что хошь, пока говорить не велит.
– Полно-ко ты, Олена. Аль не ведаешь, что государь ноне сильно скорбен. Царевичу Федору Алексеичу худо вновь стало. Ножки вовсе отнялись. По всем церквам ноне молебны служили о здравии. Государь в Архангельском соборе был. Плакал, сказывают. А к вечерне и не будет. У царевича безотлучно сидит. На дохтуров сильно гневен – пошто не вылечат. Не, про лекаря ему и поминать не стать. Хуже бы не было. Благодари господа, Олена, что голову отсечь Ондрейке указал государь – все не в огне гореть. На все воля божья Олена. Без воли его и волос не падет с головы человека.
– Да неужли так правды и не сыскать? Ох, мне горькой! – Олена заплакала. – Не виновен, ведь, Ондрейка-то. Ну, к патриарху коли так пойду.
– Перекрестись, Олена! Патриарху про такие дела и молвить грех. Да и нет на Москве патриарха. К Троице уехал. Смирись, Олена, грех роптать.
Олена плакала не отвечая.
– Что ж, Олена, – сказал поп Силантий, помолчав, – в Смоленск, видно, к родителю поедешь?
– Ох, батюшко, – сквозь слезы сказала Олена, – да мне и гадать-то про то не в мочь! Дай хоть схоронить-то хозяина.
– Что же дело доброе, благочестное! – вздохнул поп Силантий. – Коли укажет государь тело отдать, и схорони его по-христиански. Може, то́ его душеньке на пользу будет… А може, и не отдадут тела-то. Вон намедни Сеньку самозванца казнили, на четверо розняли, – так клочья-то на колья вздели, чтобы вороны исклевали.
– Ой, да что ты молвишь, поп! – со злостью, вскричала Олена. Даже слезы у ней высохли. – Не душегуб Ондрейка, не супостат. Как схоронить не дать!
– Ну, може, и дадут. Я так, к слову. Сам с тобой скорблю душой, вдовица ты горькая.
– И не вдовица я. Пошто молвишь так. Заутра повидаю я его, голубя моего сизого. Заклевали тебя злые коршуны! Ой, и как мне без тебя, сиротине, век вековать! Не глянешь ты на меня ласково. Одним-одна, одинешенька…
Поп постоял еще, головой покачал. Но Олена причитала и не слушала больше ничего. Поп повернулся и пошел от нее. «Теперь уж, – думал, – в слезы ее вогнал, так не пойдет за мужа челом бить. Пошто зря докучать? Знать, на то воля божья, чтоб быть тому Ондрейке без головы. Може, и лутче так-то. А то пойдут спросы да расспросы – про Дениску, да про грамотку, да про деньги, десять-то рублев. Жаден народ ноне стал!»
Олена и вправду после разговора с попом сразу точно обессилела. Нет, уж видно, такая их горькая доля. Нету правды ни у кого.
Пошла в избу свою, села на лавку, и не приметила, что сильно холодно – нетопленая изба все стояла. И на ум ей не пришло печь истопить, поесть сварить.
И как тот день прошел, сама Олена не ведала. Пахом будто заходил, квасник заглядывал, да она и слова вымолвить не могла.
Спала ли ночью и того не ведала. Так на лавке и просидела до свету.
А как рассветать стало, пошла к Приказу – проситься, чтоб в темницу пустили. Да куда! – и слушать не стали, вон погнали. – Иди, – говорят, – на болото, по-за кузницы. Туда и колодников скоро погонят. А с ими никак не велено.
Нечего делать. Побрела Олена. Путем и не знала, где то болото. В кузницах-то бывала. А там, как дошла, – народ так и валит. Не смекнула сперва, куда народ поспешает, словно на праздник, веселые, хохочут.
