Дьяк обернулся, ждет. Народ раздался, дал дорогу бирючу. Лошадь у него белая, кафтан красный, над головой знамя парчевое развевается, к седлу литавры приторочены.
Бирюч коня остановил, вынул из-за пазухи свиток с царской печатью и подал дьяку.
Толпа затихла.
Дьяк осмотрел печать, другим дьякам показал, развернул свиток и начал читать громким голосом:
«Государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великие и Малые и Белые России самодержец, указал: лекаря Ондрея Федотова смертию не казнить, а с плахи сняв, послать тотчас с приставом в дом к боярину ко князю Никите Ивановичу Одоевскому. А, привезя в дом, сдать его князю Никите Ивановичу на поруки. А князь Никита Иванович тому лекарю, Ондрейке Федотову, наш, великого государя, указ скажет. И что в том нашем, великого государя, указе сказано будет, то тому лекарю, Ондрейке Федотову, сполнить без задержки. А в том князь Никита Иванович Одоевский нам порукой. А коли лекарь, Ондрейка Федотов, того нашего, великого государя, указа не сполнит, быть ему в срубе сожженным, а князю Одоевскому быть от нас в великой опале».
Дьяк посмотрел подпись, показал другим дьякам, и махнул палачу, чтоб развязал Ондрейку.
Тут Пахом протискался к Олене и за плечо потряс. Олена голову подняла, глаза открыла. Смотрит – на дороге Ондрейка стоит, на нее глядит, а пристав лошадь к нему подводит…
Али сон то́ ей видится? Али на том свету она? А пристав уж на лошадь Ондрея сажает, за уздцы лошадь берет, сам на другую вскакивает. Дьяк рукой махнул, они и поскакали, а за ними два стрельца.
– Господи, что такое? – Не поймет ничего Олена. А Пахом ее за рукав тянет, прочь ведет. Да и народ кругом весь всполошился, кричат, руками машут и тоже к городу бегут. Всем узнать хочется, что за притча такая – и казнить не казнили колдуна, и помиловать не помиловали.
Олена с Пахомом Терентьевым тоже к городу поспешали. Пахом Олене рассказал, как бирюч прискакал и царский указ дьяку отдал, а дьяк указ тот прочитал. Ничего того Олена не слыхала. А ведь не спала же. Спрашивает, – что ж в том указе? Ну, Пахом путем рассказать не умел. Говорит, казнить Ондрейку государь не велел. Олена закрестилась.
– Господи, слава тебе! умолила, знать, я заступницу. Всю-то ноченьку ей молилась! – Не лгала Олена – подумалось ей так, что молилась она ночью. – Верно, что государь-от добрый. Век за его бога молить буду, что Ондреюшку моего помиловал.
– Да, вишь ты, – сказал Пахом с запинкою. – Что помиловал, про то там не сказано было.
– Как не помиловал? – вскричала Олена. – Так ты ж сказываешь, не велел государь казнить его и плетьми его не тронули. Как же не помиловал? Пошто ты, Пахом, такое молвишь? Сердце и так изболело все. Куда ж повезли-то Ондрейку?
– Да вишь, к боярину князь Одоевскому, указ ему государев сказывать.
– Одоевскому?
– Да не, Ондрейке.
– А указ какой?
– То не сказано.
– Путаешь ты, Пахом Терентьич, – сказала Олена. – Скажи ин правду-то. Не таи. Видно, что́ худое ведаешь, да молвить не хошь.
Пахом только руками развел и головой покачал.
А тут нагнали их поп Силантий, да Прошка квасник. Тоже на казнь поглядеть ходили. Пахом благословился у попа, а потом и говорит:
– Вот пытает меня Олена, что́ с Ондрейкой сталось. Какой указ ему от государя. А я и сам не ведаю.
Поп только заговорить хотел, а Прошка ему и рта открыть не дал.
– Вы меня послухайте, – молвит. – Я то́ все подлинно ведаю. Развелось на Москве этих ведьмов видимо-невидимо. Сладу с окаянными нету. Знать, большая сила бесовская на Москву пущена. Вот государь и надумал бесов тех попужать, аль с русской земли вовсе прогнать. А Ондрейка бесов скликать мастер.
– Лжа то́, Прошка! – крикнула Олена. – Не колдун он вовсе!
– А ты слухай, знай, – говорил Прошка. – Вот государь и указал. Велеть Ондрейке бесов всех скликать. А как беси плясать учнут, хвостам их всех связать и в огонь кинуть, а патриарх их крестом закрестит, чтоб не ушли. А как не кинет Ондрейка, то его самого в сруб кинут.
– Ой, Прошка, не может того статься! – крикнула Олена. – В сруб! Ондрейку? Пахомушка! Лжу он молвит? Не сожгут Ондрейку в срубе?
– Да вишь ты, – начал Пахом. – Може, и не сожгут. Там сказано, коли указ государев не сполнит, – сожгут. А, може, он сполнит.
– Да какой указ-то?
– Я ж тебе молвил, – заговорил опять квасник. – Я все подлинно ведаю…
– Полно ты, Прошка, – остановил его поп Силантий. – Неподобное молвишь. Христианам и слушать-то такие речи грех. Не про то вовсе указ, Олена. Сказывал я тебе вечор, Олена. Больно гневен государь на лекарей за царевича. Ноне, сказывают, пуще недужит царевич. Вовсе ножками не шевелит. Вот, чтоб лекарям не повадно было, государь и указал Ондрейку на Ивановской площади перед дворцом в срубе сжечь.
– Сжечь? – крикнула Олена. – Ох, про́клятые, ох, окаянные…
– Перекрестись, Олена, – сказал поп, – на кого ты лаешься? Мотри, народ кругом.
