– Ведьма та сказывают, – могутная. Беси ей все служат, – услыхала вдруг Олена.
– Ан не сослужили. Жечь-то все едино будут.
– Погоди молвить, поколь не сгорит.
– То не она набольшая-то. Набольший бесов слуга, то колдун-лекарь.
– Ишь, окаянные, сколь той нечисти развелось!
– Ладно. Ноне свадьбу, справим. В срубе их палач повенчает. То-то потеха, как визжать почнут!
Олена еле на ногах устояла. Благо Пахом Терентьев ее нагнал, за руку взял, а на парней крикнул:
– Чего рот разеваете, охальники! Кому слезы, а им лишь бы зубы скалить.
– А ты што, сатанин угодник, за ведьму заступаешься. Сам, видно, колдун. Леший!
Пахом, не слушая, вел Олену дальше.
Болото, не болото, а близко того. Грязь невылазная, и по дороге-то еле пройдешь. Да итти-то не далеко. Отступя от дороги сруб деревянный поставлен – не то колодец большой, не то избушка без крыши. Кругом солома навалена. А с одного краю лестница приставлена.
А за срубом дальше помост деревянный.
У Олены сердце так и упало, как она тот помост увидала. Тут, на плахе и голову, знать, отсекают. У Пахома вырвалась, подбежала, села на кочку, и глаз с помоста не спускает. Ничего кругом и не замечает. На грудь-то точно камень навалился. Не вздохнуть. И слезы не идут. Только и приговаривает про себя:
– Ондреюшка! Ондреюшка, Ондреюшка! О-о-о-о-о! Ондреюшка! Кровинушка! да что ж то? помереть бы мне, не видать бы того!
А народ кругом прибывает. Вдруг кричат:
– Ведут! Ведут!
– Вишь, ведьма-то косматая. Простоволосая, идет, бесстыжая! И не смерзнет, окаянная!
– Ништо, живо согреется!
– А за ей, мотри, жених, видно. Бес хромой. Вишь ковыляет!
– Так им, треклятым, и надобно. Здесь повенчают, а в пекле им беси пир сготовят.
Олена голову в колени зажала, чтоб не слышать, да вдруг подумала:
– Ондреюшка-то меня, чай, выглядывает. – Вскочила, глядит: толпа кругом. Дьяки, подъячие, стрельцы, и все к срубу идут. Где ж Ондрейка-то? Сердце, как прыгнет! – може, его и нет тут, – помиловали? Ох, не, – вон он, сердешный. У помоста между стрельцами стоит, и голову во все стороны ворочает, ее, видно, высматривает.
– Тут я! – крикнула Олена, – Ондреюшка! Тут, болезный. – Кинулась к нему, а стрельцы за обе руки схватили.
– Куда лезешь, баба! Стой, где стоишь. Время придет, прощаться допустят. Нишкни, не то прогонят.
А Ульку Козлиху у сруба поставили, и дьяк перед ней указ читает. А про что не слушала Олена.
Кончил дьяк, рукой махнул. Выходит палач, в красной рубахе, кафтан распахнут, за поясом плеть, а на плече топор. На топор глянула Олена, дух занялся. – Тот самый топор и есть…
А уж подручный Ульку схватил, веревкой ее опутал, она отбивается, кричит:
– Ой, робятки мои малые! Ратуйте, православные!
Да кому ж за ведьму вступаться, кабы и сила была. Так ей, анафеме, и надо! Палач на лестницу влез, топор за пояс заткнул, подручный забрал Ульку поперек тела, благо тощая, как ветка сухая. А она разом змеей свилась, визжит, трепыхается. Палач крепко прихватил ее, взмахнул ей, только космы вверх метнулись, да в сруб и кинул. Потом с лестницы соскочил, взял у стрельца факел зажженый. И не приметила его Олена, – на свету-то не видать, что горит, только дым над ним вьется. Оглянулся палач на дьяка старшего, тот сказал чего-то, не слыхала Олена чего, и головой кивнул. Палач факелом над головой покрутил и кинул на солому. Солома сразу занялась. Пламя так и полыхнуло.
Сперва визг из сруба слышался, вой, словно собак свора разодралась там. Бревна сухие, сосновые, загорелись, затрещали. Внутри, верно, тоже солома. Оттуда пламя так и взвилось вверх. Треск, вой, не разобрать – ведьма ль волком воет, огонь ли гудит.
А народ всё на сруб глядел, – как бы ведьма совой не обернулась, да из пламени не вылетела. Нет, замолкла, и бревна рассыпаться стали, а совы не видать. Видно, наговорный корень у нее отняли, а без кореня и силы у ней не стало.
Как догорел сруб, головешки одни остались, старший дьяк подошел к помосту. Олена, как увидала его, опять к Ондрейке метнулась, стрелец перехватил было, но дьяк говорит:
– Ничего, допусти, пущай простится. – И палачу махнул: сыми колодку!
Палач колодку снял, стрелец Олену отпустил, так и повисла она на шее у Ондрейки. А он крепко обхватил ее, к груди прижимает.
Забилась Олена, заголосила:
– Болезный ты мой, да родимый ты мой, да голубь сизый. Ой-ой-оюшки! силы-моченьки моей нету! возьми ты меня в мать-сыру-землю!
Кругом в толпе бабы реветь начали.
– Ну, будет! – сказал дьяк. – Стрельцы схватили Олену за плечи и оттащили. Подручный палача крепко держал Ондрея и уж снова ему руки скручивал.
Палач взял Ондрея, положил его на помост, головой на плаху, отступил и топором взмахнул. Олена так и грохнулась лицом в землю. В голове у ней помутилось, обмерла.
А палач топор над головой держит, сам на боярина смотрит, чтоб тот знак подал, голову рубить.
Дьяк стоит, медлит, на дорогу смотрит. Словно ждет чего-то.
– Чего ж не рубишь? – закричали в толпе.
– Мотри, ужом обернется, уползет. Руби скорея!
Вдруг вдали загремели литавры и копыта лошадиные застучали.
– Бирюч! Бирюч! – закричали дальние. – Царский посланец!
