— Вы единственный, кто остался из состава ревкома, — сказал Семенчик. — Помогите мне создать в Маче местный орган Советской власти.
Мужик хмуро молчал, потом посмотрел на жену, как бы спрашивая у нее совета.
— Ни за что! — обращаясь к Семенчику, воскликнула та. — Если человек один раз увернулся от смерти, так нужно опять совать головой в петлю? Нет уж!.. Поищите другого. Разве мужчин в селе нет, кроме Ивана моего?
— Что было, то не вернется, — стал успокаивать Семенчик. — Нынче у Советской власти сильная опора — Красная армия. Любой контре голову свернет.
— Ой, так ли?.. Мы уже слышали об этом. А они обратно пришли и прикончили всех в овраге. Один Иван случайно спасся. И у меня на спине еще рубцы не зажили.
— Знаю. Моя мать все мне рассказала.
— Погоди, погоди… Мать, говоришь? Чей же ты?
— Федора Владимирова сын.
— Иван, так это же Майин сын! — воскликнула женщина. — Нынче приехал с пароходом. Только и разговоров!..
— Семенчик?.. Да неужели!.. С мандатом!.. Вот бы никогда не подумал!..
— Что же мы стоим во дворе, идем в избу, — спохватилась хозяйка. — Надо было сразу сказать, что свой. А то я чуть было лишнего не наговорила.
Они вошли в дом. Хозяйка посадила гостя на лавку, побежала ставить самовар.
— Ты на нее не обижайся, — примирительно сказал Усов. — Досталось ей здесь, когда я скрывался.
До блеска начищенный медный самовар шипел, брызгал капельками кипятка. Хозяйка разлила в чашки чай, поставила на стол полную миску горячих пшеничных оладьев.
— Попробуй-ка нашей стряпни, красный тойон, или как тебя называют — комиссар, — приговаривала женщина, приветливо улыбаясь. — Мука, правда, не своя: у купца Шарапова выменяла на пушнину. Вы вот шумите все о перемене власти, но жизнь-то наша так и идет по-старому, да и вряд ли скоро переменится.
У Семенчика не было желания обострять разговор с хлебосольной хозяйкой, но этих слов он не смог пропустить мимо ушей.
— Вам что, не по душе новая власть? — без обиняков спросил он.
— А за что же она должна быть мне по душе? Все как было, так и осталось. Как покупали у Шарапова обувь, одежду, хлеб, так и теперь покупаем. Раньше хоть деньги были, а теперь без золота и пушнины даже не показывайся в лавку. А у нас в семье семь ртов… Ревком! Ревком! А что ваш ревком? В щи его не положишь, вместо мяса есть не станешь и на озябшие плечи не наденешь.
Семеннику нечем было крыть. Люди разуверились в словах, они ждут дел. Для многих ревком — пустой звук. А некоторые думают: это то же самое, что волостная управа.
— А ведь жена ваша права, товарищ Усов, — согласился Семенчик. — До каких же пор Шараповы, Юшмины, Петуховы будут владеть пашнями, сенокосами, стадами, держать в своих руках торговлю? Зачем же тогда Ленин подписывал декрет о земле? А там между прочим черным по белому написано, что земля теперь не частная собственность, а государственная. Вот создадим ревком и возьмемся за богачей. Отберем у них землю и передадим беднякам и батракам. Каждый получит по количеству едоков. У вас, говорите, семь душ. Вот и получите, сколько полагается.
— А вдруг опять власть переменится? — возразила притихшая хозяйка.
— Не бывать этому, — уверенно ответил Семенчик. — Старому нет возврата!
Юному комиссару нравилась откровенность этой женщины. Она говорила, что думала. Ее не расположишь к новой власти пустыми обещаниями. Надо действовать. А в мандате сказано — это место Семенчик помнил наизусть: «Предоставляется право устанавливать на местах Советскую власть, организовывать ревкомы, отменять частную собственность кулаков на землю и распределять их земли среди бедняков без всякого выкупа, изымать имущество у кулаков и национализировать их средства эксплуатации».
А какими средствами эксплуатирует трудящихся Шарапов? Известно, купец наживается торгом. Лавка… Да-да — лавка!
— Создадим, товарищ Усов, ревком и закроем лавку Шарапова. Это — в первую очередь.
— Да вы что? — испугалась хозяйка. — Что за власть, которая лавки закрывает? Что же мы тогда будем делать?..
— Нельзя закрывать лавку, — согласился с женой Усов. — Все село у Шарапова покупает продукты, одежду.
— У Шарапова, — поймал на слове Семенчик. — А мы сделаем так, чтобы покупали не у Шарапова, а у государства. Понимаете? Откроем советскую, государственную торговлю.
— А деньги где? — спросил Усов. — Старые не годятся, а новых еще нет.
Хозяйка переводила взгляды то на мужа, то на гостя, теребя кончик платка. Все, о чем они говорили, было страшно интересно.
— Скоро будут деньги, советские, — заверил Семенчик. — А пока что будем отпускать товары в обмен на золото, масло, пушнину. А многосемейным беднякам давать в долг.
— А шуметь не начнут? — настороженно спросил Усов. — Скажут, грабят красные, лишают людей имущества.
— Этого не следует бояться. Раз мы отняли у богачей власть, должны отнять и средства эксплуатации. На то и диктатура пролетариата.
Хозяйка оживилась. Ей нравилась запальчивость гостя. Его бы устами да мед пить!
Усов молчал, как будто колеблясь. Он не мог представить, как и кто будет отбирать у Шарапова имущество и возможно ли это вообще.
