Одну ночь она совсем не спала и все думала: почему Цзялинь так изменился к ней? Может, ему не нравится ее новая одежда? Конечно, дело в этом! За последние дни она непрестанно переодевается, все свои наряды перепробовала, как типичная влюбленная крестьянка, а он ведь человек образованный и, наверное, решил, что она вульгарна или ветрена. Сам он натягивает на себя всякое тряпье, но выглядит в нем даже мужественнее и независимее, чем в новом платье, а она только и знает, что наряжаться, вот и вызвала у него неприязнь. Но ведь она наряжалась как раз для него!
Подумав, Цяочжэнь спрятала свою бледно-желтую кофточку с короткими рукавами и голубые брюки и надела то, в чем обычно ходила в поле: поношенные зеленые брюки и синюю рабочую куртку, застиранную почти добела. Единственное, что она решилась оставить – это розовую кофточку с отложным воротником. Потом взвалила на плечо мотыгу и отправилась в другой конец деревни. Сегодня их звено окучивало кукурузу, а кукурузное поле было как раз напротив пшеничного поля, которое мотыжил Цзялинь, и девушка надеялась увидеть его.
Цзялинь пошел на работу на следующий же день после базара. Всякую рвань он нацепил на себя потому, что хотел даже внешне походить на крестьянина, хотя на самом деле никто в их деревне не ходил в таких лохмотьях. Его выход в поле вызвал толки среди односельчан. Многие считали, что он не выдержит тяжелой работы и через день-два наверняка свалится. Но все очень сочувствовали ему. Особенно жалели его молодые женщины, с болью смотревшие на то, как их красивый учитель вдруг превратился в какого-то побирушку.
Деревня Гао была некрупной – всего сорок с небольшим дворов, раскинувшихся на южном берегу Лошадиной. Деревню разделял надвое овраг, который спускался к реке, а по оврагу тек ручей, не замерзавший даже зимой. В долине реки сеяли главным образом рис, а на горных склонах по обоим берегам – пшеницу: здесь было гораздо больше земли, чем в долине, но сухой и тощей.
Раньше все сорок с лишним дворов входили в одну объединенную бригаду, что создавало уравниловку в распределении доходов; за последние годы политика изменилась, и деревню разделили на два хозрасчетных звена. Многие коммунары требовали еще более мелкого деления, вплоть до подворного подряда, но партийный секретарь Гао Минлоу противился этому. Правда, чувствовал он себя довольно неуютно. С одной стороны, он не желал принять новую политику, считая, что она начисто противоречит социализму, а с другой понимал, что препятствовать ей бесполезно. Он часто с холодной усмешкой говорил: «Подобно тому, как мы не заметим благ кооперации, мы не посмеем противиться и хозрасчетной системе, вплоть до введения подворного подряда». Фактически же он всячески затягивал дело и разделил объединенную бригаду на два хозрасчетных звена (по сути – две производственные бригады) только для того, чтобы легче было отчитываться перед коммуной, доказывать, будто в деревне Гао тоже проводят новую политику.
Семья Цзялиня входила в первое звено, которое сейчас окучивало кукурузу, но он не очень-то умел окучивать, поэтому его послали мотыжить пшеничное поле и поправлять бровки террас.
В первый же день он потряс всех крестьян тем, что разделся до пояса и, ни с кем не разговаривая, начал отчаянно работать мотыгой. Не прошло и получаса, как на руках у него появились волдыри, но он продолжал работать как бешеный. Волдыри лопнули, ручка мотыги окрасилась в алый цвет, однако Цзялинь не остановился. Крестьяне уговаривали его работать помедленнее или отдохнуть хоть немного, а он, никого не слушая, продолжал размахивать мотыгой…
Сегодня все повторилось, и ручка мотыги снова стала красной от крови.
Старик Дэшунь, пахавший на воле, видя такое, остановился, вырвал у Цзялиня мотыгу и отшвырнул ее в сторону. Его раздвоенная седая бородка тряслась от ярости. Зачерпнув две горсти лесса, он высыпал их на руки Цзялиня, потом насильно отвел его в тень. Дэшунь был старым холостяком, но очень добрым и совестливым. Он любил всех деревенских ребятишек и, раздобыв какое-нибудь лакомство, никогда не ел его сам, а совал им в руки. К Цзялиню он относился с особой симпатией. Когда тот еще учился в начальной школе и от бедности не мог купить даже карандаша, Дэшунь давал ему то три, то пять мао. Позднее, уже в средней школе, Цзялинь не раз лакомился дынями, арбузами и всякими фруктами, которые старик привозил в город на базар. Иногда Дэшунь оставлял ему целых полкорзины. Разве мог он стерпеть, увидев, во что парень превратил свои руки?
Отведя Цзялиня в тень, старик велел ему сесть, снова высыпал на его руки две горсти лёсса и сказал:
– Лёсс кровь останавливает… Ты не смей больше работать как оглашенный. Начинать всегда нужно тихонько, не спеша. Жизнь у тебя еще длинная.
Тут Цзялинь почувствовал, что руки ему будто режут ножом. Опустив голову, он ответил: