Постепенно он научился работать по-настоящему, не так, как в первые дни, когда он пытался изнурительным трудом умертвить свою плоть, подавить тоскливое настроение. Руки его стали гораздо крепче, ноги уже почти не саднило ни по утрам, ни по вечерам. Он научился пахать, полоть, высаживать рассаду – словом, делать любую работу. Сигареты уже казались ему слабыми, и он начал курить цигарки из самосада. Отбросил свою учительскую привычку говорить, взвешивая каждое слово, и научился типичному крестьянскому языку – шутливому, грубоватому, в том числе по отношению к женщинам. Перестал картинно наряжаться во всякие лохмотья, а каждый раз надевал такую одежду (кстати, чистую), какую принято.
Возвращаясь домой, он без всяких просьб присоединялся к отцу, возившемуся на приусадебном участке, или помогал матери раздувать мехи для плиты. Он даже занялся подсобным промыслом – развел кроликов. В общем, крутился целыми днями, как заправский крестьянин.
Днем в поле работать было нелегко, но его ждали приятные вечера, и эта перспектива делала его ношу не такой тяжелой.
Вечерами, когда темнело, он встречался с Цяочжэнь в полях за околицей. Взявшись за руки, словно дети, они молча шли по тропинкам, как по шелковым темно-зеленым коридорам – шли, сами не зная куда. Иногда останавливались, целовались, ласково глядели друг на друга, смеялись. Или выбирали укромное местечко, где Цзялинь ложился на спину, радостно изгоняя из себя накопившуюся за день усталость, а Цяочжэнь садилась рядом и гребнем вычесывала из его взлохмаченных волос пыль. Порою она наклонялась к его уху и тихонько пела какую-нибудь старинную песню, дошедшую до нее от предков. Он задремывал под эту колыбельную, начинал сладко сопеть, и она тормошила его, говоря: «Смотри, как ты устал! Не ходи завтра в поле! Когда мы поженимся, ты обязательно будешь раз в неделю отдыхать. У тебя будет настоящее воскресенье, как в школе…»
Погруженный в сладостное чувство, Цзялинь уже отбросил свои былые сомнения. Лишь иногда, видя кадровых работников уезда или коммуны, в чистых белых рубашках проезжающих на велосипеде вдоль реки, под легким ветерком, он вдруг спохватывался и ощущал безотчетную тоску, даже горечь, словно проглотил противное лекарство. И успокаивался, только увидев Цяочжэнь: она действовала на него точно мед после горького снадобья.
Теперь ему постоянно хотелось быть вместе с ней. К сожалению, они входили в разные звенья, днем не могли видеться и очень страдали от этого. Когда оба звена работали близко друг от друга, Цзялинь во время обеденного перерыва под каким-нибудь предлогом бежал в соседнее звено, хоть в таких условиях он и не мог много разговаривать с девушкой, в основном смотрел на нее издали.
Если он не находил подходящего предлога и долго не появлялся, Цяочжэнь своим сильным, немного грубоватым голосом запевала народную песню:
Цзялинь, заслышав эту песню, невольно улыбался. А девушки из звена Цяочжэнь, едва она запевала, подсмеивались над ней:
– Твой Ма Шуань уже едет сюда на велосипеде, скоро будет ласково глядеть на тебя!
Цяочжэнь сердилась на подруг, бросала в них комочками земли, но в душе с гордостью думала: «Мой милый в десять раз лучше Ма Шуаня. Если бы вы знали, кто он, вы б лопнули от зависти!»
Цзялинь и Цяочжэнь решили пока скрывать свои отношения. Иначе не оберешься пересудов, грубых шуток, а они не хотели ни с кем делиться своим покоем и счастьем.
Однажды, когда Цзялинь пахал с дедушкой Дэшунем, тот спросил его:
– Ты жениться-то собираешься?
– Собираюсь, да невесты подходящей нет, – улыбнулся юноша.
– А что ты думаешь о Цяочжэнь? – вдруг спросил старик.
Цзялинь покраснел и не сразу сообразил, что ответить. Старик засмеялся:
– Думай, не думай, а лучше никого не придумаешь! Она и собой хороша, и добра, так что ты все верно присмотрел! Вы просто отличная пара, созданная самим небом.
– Дедушка Дэшунь, я и думать об этом не думал! – заволновался юноша.
– Не обманывай меня, парень, я давно все вижу!
Цзялинь даже вспылил:
– Дедушка, не болтайте глупостей!
Старик морщинистыми руками схватил его за руку:
– Не бойся, мой рот как железный, ломом не откроешь! Я ведь радуюсь за вас, чертенят! Молодцы! Как в старой песне поется, вы «в самом деле предназначены друг другу небом»…
Во время обеда, когда Цзялинь и Дэшунь возвращались с пахоты, у околицы им встретился Ма Шуань. Как и в прошлый раз, он был одет с иголочки и вел перевитый цветными лентами велосипед. Цзялинь с некоторой грустью подумал, что он наверняка ездил к Цяочжэнь.
Ма Шуань приветливо остановил Цзялиня, но сначала не сказал ничего особенного. Лишь дождавшись, когда Дэшунь отойдет, он промолвил:
– Учитель Гао, я уже все ноги обломал, ездя в дом Лю Либэня, а его дочка так и не обращает на меня внимания. Как говорится, «увидел храм – зажигай свечу», вот и я скажу прямо: ты человек местный, к тому же учитель, с дочкой Либэня, наверное, знаком… Ты не мог бы поговорить с ней обо мне?