Полковник замер. Его глаза, покрасневшие и пустые, встретились с моими. Взгляд тяжёлый, как груз, который ни один человек не должен нести. Затем он медленно кивнул вознице, и сани, скрипя, отъехали в сторону, оставляя на снегу кровавый след.
– Сын? – спросил я осторожно, пытаясь говорить спокойно, хотя в груди всё сжималось от боли.
– Сын, – коротко ответил он. Его голос был хриплым, будто слова давались с неимоверным трудом.
Он достал портсигар, потёртый, с вмятиной на крышке, и вытащил сигарету. Руки его дрожали, а спички ломались одна за другой. Он стиснул зубы, бросил остатки спичек в снег и закрыл глаза, будто пытаясь взять себя в руки. Я молча достал зажигалку, щёлкнул колёсиком, и пламя ярко осветило его лицо. Он наклонился, затянулся крепким, горьким дымом, и его плечи чуть расслабились.
– Спасибо, – глухо сказал он, отпустив дым тонкой струйкой в морозный воздух.
Полковник докурил едва до середины, потом бросил сигарету в снег и медленно повернулся ко мне.
– Когда я смогу забрать его? – спросил он тихо, но его голос вдруг сорвался. Он замолчал, сглотнул, а потом добавил: – Чтобы… домой… Ну, вы понимаете.
Я кивнул, стараясь выглядеть уверенным, хотя сам чувствовал ком в горле.
– Приезжайте завтра, господин полковник. Или пришлите кого-нибудь. Мы всё подготовим.
Полковник задержал взгляд на мне на несколько долгих секунд, потом снова кивнул, опустил глаза и повернулся, чтобы уйти. Его шаги были тяжёлыми, как будто каждое движение давалось ему с трудом.
Я проводил его взглядом. Морозный воздух обжигал лицо, а снег скрипел под сапогами. Всё вокруг словно замерло, даже ветер стих. На крыльце, где только что разыгралась эта сцена, теперь было пусто. Лишь кровавый след от полозьев саней тянулся по белому снегу, напоминая о том, что только что здесь произошла трагедия. Кровавый след, который через пару часов будет уже не заметен, погребённый под другими такими же отметинами войны.
Чтобы как-то скрасить тяжёлые будни, персонал госпиталя время от времени устраивал для раненых небольшие импровизированные концерты. Это было нечто вроде спасительной передышки, когда можно хоть ненадолго отвлечься от боли, крови и утрат. Кто-то читал стихи, кто-то рассказывал шутки или анекдоты, а медсестра Валя, например, играла на старенькой скрипке, которая каким-то чудом уцелела.
Я тоже не остался в стороне. Взяв в руки гитару, которую мне подарили в благодарность солдаты, я перебрал пальцами струны, когда из тишины прозвучал чей-то голос:
– Эй, Орлин! Спой что-нибудь наше, фронтовое. Чтобы за душу брало.
На мгновение задумавшись я запел:
Я, конечно, не Марк Бернес, чьё исполнение этой песни всегда меня брало за душу, но тоже получилось достойно. Во всяком случае, слёзы в глазах были и у медсестёр, и у повидавших ту самую смерть солдат. Ну а меня, что называется, понесло. Попаданец я или как? А раз попаданец, то уж без Высоцкого мне ну никак не обойтись. Следующей песней стала «Он не вернулся из боя».
Аккорды стихли, а вокруг стояла оглушительная тишина. Каждый вновь и вновь переживал слова этой песни. Ну а я решил, что хватит о войне. Вспомнились другие песни, те, что в моём мире пела группа «Любэ».
