И тогда мы все почувствовали, как с плеч спадает тяжесть. Мы не ожидали такого поворота событий. Как оказалось, командование дивизии, которая успела развернуться, пока мы сдерживали калдарийцев, отправило императору подробный доклад о наших действиях. Там было точно подсчитано, сколько врагов мы уничтожили, сколько времени продержались и как задержали наступление калдарийцев. Вся информация была представлена так, что даже самые скептически настроенные офицеры не могли не признать, насколько важным был наш вклад.
Когда пришёл доклад, император был впечатлён. Он сам лично выразил своё восхищение и дал распоряжение наградить нас высшими орденами империи. Нас, тех, кого буквально вчера воспринимали как трусов и предателей, теперь ждали почести. Было сложно в это поверить, но факт оставался фактом.
– Вы сделали невозможное, – продолжал император, обращаясь к каждому из нас. – Вы показали, что значит быть настоящим солдатом в самые тяжёлые моменты. Империя гордится вами.
– Награды? Нас наградят? – чуть слышно прошептал Андрей. Его глаза блеснули, но в них я заметил не радость, а скорее удивление и недоумение. – Мы же… просто выполняли свою работу. Нас же все называют трусами.
Император в тот же день лично посетил госпиталь, где всё ещё лечились некоторые наши раненые товарищи. Это был момент, которого никто из них не ожидал. Он вошёл в палату, окружённый свитой, и подошёл к каждому, кто лежал на кровати с повязками и бинтами. Сдержанно, но с уважением он каждому из курсантов вручил орден. Сам! Лично!
Газеты, как и следовало ожидать, уже на следующий день пестрели нашими именами. Фотографии наших лиц, шрамы, ордена – всё это попало на первые полосы. Мы стали символом мужества. Некоторые говорили, что мы сделали невозможное. Другие – что уцелели лишь чудом. Но равнодушных точно не было.
Те, кто вчера презирал нас и отвернулся, теперь подходили с извинениями.
– Я… извиняюсь, – сказал один из курсовых офицеров, подойдя к нам в столовой. – За все те слова, что я говорил о вас… Вы действительно сделали больше, чем очень многие. Мы думали, что вы… вы струсили. Но теперь понимаю, что мы ошибались. Простите нас. – Он прищёлкнул каблуками, и вскинул ладонь к фуражке в воинском приветствии.
Его слова были искренними, и, несмотря на всю свою горечь, я не мог не заметить, как тяжело ему было произнести их.
– Всё нормально, – ответил я, сдержанно кивнув. – Извинения приняты. А мы сделали лишь то, что были обязаны сделать как солдаты империи.
Андрей, сидя рядом, усмехнулся, едва офицер отошёл от нашего стола.
– Так, нас что, все теперь будут за героев считать? Ну да ладно. Пусть думают. Главное – мы живы.
Да, мы остались живы. Мы потеряли многих товарищей, но всё же смогли исполнить свой долг, долг защитника. И я точно знал, что никто из нас не остался прежним. Мы сильно повзрослели за эти сутки и на многие вещи и поступки теперь смотрели совсем по-другому.
Меня всё же упекли в госпиталь, несмотря на все попытки отнекиваться. Рана на скуле, которая раньше казалась не такой уж серьёзной, воспалилась и начала гноиться и болеть. Местные врачи посмотрели на меня с выражением, как если бы я сам был виноват в том, что искал встречи с калдарийским снарядом, и приступили к лечению. Прочистили рану, наложили несколько швов, после чего, не церемонясь, перевязали.
Теперь я выглядел, как управдом из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», с белой повязкой, обвивающей голову, и при этом ни разу не имел того героического вида, о котором говорил Андрей. Скорее был похож на старого, побитого жизнью пса.
Больше всего меня бесила не столько боль или внешний вид, а мысль, что я всё ещё привязан к этому месту. Я лежал на больничной койке и думал о том, что ждать мне здесь уже нечего. Я всё больше убеждался, что не имею ни малейшего желания провести ещё год в училище, в стенах этих душных казарм, среди лиц, которые ещё вчера смотрели на меня с презрением. Всё, что меня здесь ждало, – это однообразная жизнь без изменений. Ничего нового я тут уже точно не узнаю.
Я оглядывал палату, пытаясь сосредоточиться на чем-то, что могло бы немного отвлечь от тягостных мыслей, но ничего не получалось. Никаких надежд на улучшение. Никаких перспектив.
Появились кое-какие мысли и о применении картечниц. Поначалу я хотел было соорудить что-то вроде танка или хотя бы броневика. Казалось бы, с таким оружием и конструкцией можно было бы сделать настоящую машину для штурма. В идеале – бронированный транспорт, который мог бы двигаться через поле боя, сопровождая пехоту, расчищая путь для наступающих. Но тут же понял – при нынешнем развитии техники это было невозможно.
