Я ничего не ответил. Я был слишком измотан, чтобы вступать в дальнейшие споры. Я просто развернулся и направился к своим товарищам. На душе было тяжело. Всё, что мы пережили, оказалось для некоторых не более чем сказкой для детей. Но я знал одно – реальность была совсем другой. И то, что происходило здесь, в столице, с их законами и правилами, было далёким от того, что происходило на самом деле на передовой.
Когда я вышел из кабинета начальника училища, мне казалось, что весь мир просто рухнул. Настроение было таким, что хотелось просто напиться до беспамятства и не вставать. Внутри всё клокотало от ярости и разочарования, но я не знал, что делать с этим. Было ощущение, что мне просто нагадили в душу. Этим столичным хлыщам было наплевать на то, через что нам пришлось пройти. Они уже всё для себя решили и назначили того, кто будет объявлен виновным в том, что тела убитых курсантов и офицеров остались там, на теперь уже контролируемой противником территории. И когда родственники погибших начнут задавать неудобные вопросы, то им предъявят меня, как главного стрелочника.
Проходя по коридорам училища, я чувствовал взгляды, которые буквально прожигали мне спину – полные презрения и осуждения. Я, да и все мы, кто выжил в том аду, стали для них теми, кто бросил своих товарищей и сбежал. В глазах этих людей не было ни капли понимания, только обвинения.
Я надеялся, что когда вернутся из госпиталя мои товарищи, то станет полегче, но увы. Через пару дней почти всех врачи отпустили долечиваться в казарму, но это не изменило отношения к нам. С нами перестали здороваться. Все, от солдат и курсантов и до офицеров, прекращали всякие разговоры при появлении кого-либо из нас и спешили уйти, лишь бы с нами не общаться. В общем, все таким образом высказывали своё презрение в наш адрес, считая трусами.
– Почему они так с нами, – спрашивали меня мои товарищи. – Неужели они не понимают, что мы сделали? Мы спасли людей. Мы сдерживали врага, и это позволило нашим войскам занять оборону. А они обвиняют нас. В чём мы виноваты?
На эти вопросы у меня не было ответа. Ведь в конце концов, что могли понять те, кто живёт вдали от войны в уютных домах столицы?
Но затем, как гром среди ясного неба, пришёл приказ. Из канцелярии императора распорядились: «Срочно представить всех выживших курсантов пред очи монарха». Я замер, когда услышал это сообщение. Все остальные выглядели так же ошарашенно. В глазах некоторых читалась тревога, в других – страх. Словно мы все собирались пройти через какой-то ужасный суд, а потом, возможно, закончить на эшафоте.
– Ну что, ребята, на встречу к императору, – усмехнулся Андрей, но в его голосе не было радости, только напряжение. – Готовьтесь к худшему. Могут и в тюрьму отправить. Или чего похуже.
– Ну, надеюсь, хоть там будет с нами честно, – пробурчал Саймон, пытаясь как-то расслабиться, но его лицо было напряжено. – Император мудр и поймёт, что на войне всё может произойти.
Собираясь на встречу с монархом, каждый из нас был погружён в свои невесёлые и тяжёлые, словно пуля, мысли. Мы были готовы ко всему. Тюрьма, каторга – что угодно, только не это презрение, которое мы чувствовали повсюду.
Мы зашли в зал, в котором нас ждали, и наши шаги эхом отразились от каменных стен. Напряжение висело в воздухе. Каждый из нас знал, что не стоит рассчитывать на прощение. Мы шли как приговоренные. У нас не было ни поддержки, ни понимания того, что нас ждёт.
Когда на нас взглянул император, я не увидел в его глазах презрения или злобы. Там было… нечто, чего мы не могли понять. Одобрение и даже что-то вроде… восхищения. Он молча наблюдал за нами, пока мы стояли перед ним, согнутые от тяжести, будто каждый из нас нёс на себе весь мир.
Император нарушил тишину первым.
– Я вас ждал, – его голос был ровным, но с какой-то тяжестью в тембре. – И всё, что я слышал о вас, не вызывает ни малейшего сомнения.
Мы все замерли, готовые услышать и принять любой вердикт.
– Я принял решение, касающееся вас, – продолжил император. – Ваши действия на поле боя, ваши усилия, ваше мужество… всё это не осталось незамеченным. Как не осталось незамеченным то несправедливое отношение со стороны ваших сокурсников и командиров в училище. Но вы должны знать одно: вы не одни. Вы – символ. Вы – те, кто сдержал удар превосходящих многократно сил противника, пока другие готовили рубежи обороны.
В его словах не было никакого осуждения, никакого унижения. Наоборот, он говорил, как тот, кто видел в нас не просто солдат, а людей, которые сделали всё от них зависящее, чтобы исполнить свой долг, что необходимо было для победы.
– Идя сюда вы, наверное, ожидали получить от меня наказание, – с лёгкой усмешкой сказал он. – Вы не будете наказаны за свои действия. Напротив, я решил достойно наградить вас за ваш подвиг.
