– Ну, это только добавляет тебе мужественности, командир. – Он едва слышно шикнул, сжал перебинтованную руку и посмотрел на меня с усмешкой. – Теперь ты точно можешь сказать, что прошёл через огонь и воду. Все красотки будут от тебя без ума.
Я тихо усмехнулся в ответ.
– Думаю, эти шрамы останутся со мной надолго. – Я кивнул, посмотрев на свои ладони, в которые, казалось, навсегда въелись следы от пороха и крови. Во всяком случае, я так чувствовал.
– Что бы там ни было, мы сделали своё дело, – сказал Андрей, и на его лице появилась усталость, смешанная с гордостью. – Мы воевали всего сутки. Но за эти сутки мы, горстка курсантов, сделали больше, чем некоторые дивизии полного состава.
– Мы сдерживали наступление калдарийского пехотного корпуса, – добавил я, потирая шрам. – Это дало время для развёртывания подкреплений. Благодаря нам наши войска смогли занять оборону.
– А вот тот кавалерийский полк… – Андрей покачал головой. – Мы выжили, а они… Полегли все.
Мне стало тяжело на душе, и я замолчал. Мы едва успели покинуть свои позиции, когда калдарийцы подтянули тяжёлую артиллерию и буквально перепахали огнём и нашу линию обороны, и городок с его окрестностями. Ну а шрапнель выкосила всё живое. От спасшего нас полка никого не осталось в живых.
В окне вагона пролетали поля, леса, словно нечто далёкое и чуждое пережитому нами. Но даже отъехав на приличное расстояние от линии фронта, я буквально чувствовал дыхание войны. Мы были далеко, но ощущение того, что война рядом, не покидало.
Когда поезд остановился на одной из станций, двери распахнулись, и мы увидели, что перроны вокзалов были забиты толпами беженцев, которые штурмовали составы, уезжающие вглубь империи. Женщины с детьми, старики, люди с сумками и мешками – все, кто только мог уйти. Взгляд одного из них пересёкся с моим, и я почувствовал, как меня пронзила мысль:
«Вот они… те, кого мы защищаем».
Андрей тихо сказал, глядя на беженцев:
– И это только начало. Мне раньше война представлялась как-то иначе. Ну, там, подвиги разные, лихие атаки. А оказалось, что война это не романтика, а грязь, кровь и беженцы.
Я молча кивнул, все лучше понимая, что не все войны заканчиваются на линии фронта.
Столица встретила нас на удивление спокойно. Видимо, до здешних обитателей не до конца дошло, что творится на западных рубежах империи. Улицы были полны людей, которые не спешили замечать, что на фронте уже давно идёт война и гибнут люди, в том числе и мирные жители. Настроение здесь у всех было откровенно шапкозакидательское. Площадь перед вокзалом была переполнена лощёными офицерами, чиновниками и прочими жителями города, для которых жизнь в столице оставалась яркой и беззаботной, как будто война – это что-то далёкое и к ним не имеющее никакого отношения.
Когда мы вышли из поезда, многие обратили на нас внимание. Мы, оборванные, грязные, перебинтованные, пахнущие порохом, кровью и смертью, сразу же стали объектом недоумённых взглядов. Я почувствовал, как прохлада здешних улиц обжигает меня, а многолюдная столица кажется далёким и чуждым местом. Мы не вписывались в эту картину, являясь чужеродными элементами в этой спокойной, размеренной мирной жизни.
Мы ещё не успели покинуть перрон, когда какой-то лощёный офицер, видимо, не выдержав нашего вида, подошёл ко мне. Он был в красивой униформе, его погоны поблескивали на свету, а лицо было возмущённым.
– Курсанты, что вы тут себе позволяете?! В каком вы виде?! – выпалил он, оглядывая нас с презрением. – Похоже, вы не знаете, что такое честь и достоинство военного. Своим видом вы позорите имперскую армию!
Я замер на мгновение, чувствуя, как нарастают эмоции. В глазах у этого офицера был не только осуждающий взгляд, но и некое высокомерие, будто он находился на каком-то пьедестале, а мы были ничем не лучше, чем грязь под его ногами.
«Вот он, настоящий представитель этого города, – подумал я, сдерживаясь от резкой реплики. – Не понимает, что происходит на западе, как и все эти лощёные выскочки».
Андрей, стоящий рядом, нахмурился и уже хотел что-то ответить, но я прикоснулся к его руке, останавливая его.
Я посмотрел на офицера. Мой взгляд был тяжёлым, усталым и, возможно, даже немного злым. Я не знал, что именно произошло в тот момент, но что-то в его взгляде изменилось. Он замер, явно почувствовав какое-то внутреннее напряжение. Его уверенность начала рушиться.
– Что, не нравится? – произнёс я тихо, но так, чтобы он не мог не услышать.
Офицер напрягся и посмотрел мне в глаза, явно понимая, что не стоит продолжать. Уж не знаю, что он в них увидел, но он проглотил свои слова, что готовы были сорваться с его уст, отступил назад и, не произнеся больше ни слова, поспешил исчезнуть из вида.
«Вот и всё, – подумал я, – наши шрамы и раны могут молчать, но они говорят за нас больше, чем любые слова».
Андрей, который стоял рядом, не смог удержаться от усмешки.
– Похоже, ты поставил его на место, – сказал он, глядя мне в глаза. – Вот именно поэтому ты… командир.
