Разуваясь и убеждая себя, что фантазии есть зло, направляюсь на кухню, чтобы поставить уже слегка вялую розу в воду. Сомневаюсь в наличии в доме ваз, поэтому приходится воспользоваться высоким бокалом и пристроить конструкцию на кухонном гарнитуре, оперев цветок на стену. А вот чтобы сразу, как припёрся, так и увидел, а то шляется где-то, понимаешь ли…
Лишь по дороге в спальню мне приходит в голову идея заглянуть в комнату Фея, чтобы убедится в своих опасениях. То есть, предположениях, я хотела сказать. И открыв со всей возможной осторожностью дверь, обзываю себя дурой. Потому что вредный кошак дрыхнет без задних ног, раскинувшись едва ли не по всей площади огромной кровати.
Утро встречает саднящим горлом, ощущением песка в глазах и заложенным носом. Непонятно, где я вчера умудрилась подцепить инфекцию, да и вчера ли, но результат налицо. Точнее на лице, жалобно шмыгающем в отражении зеркала. Сразу становится ясно, что планы на вечер можно отменять, ибо показываться в таком виде перед Ильёй я точно не собираюсь. Нет, замазать внешние проявления простуды косметикой труда не составит, а вот самочувствие тональником не улучшишь.
Словно в ответ на мысли в телефоне обнаруживается сообщение от Илюши, с предложением съездить на ипподром, отказываться от которого приходится скрепя сердце. Ну как же так, я так давно хотела покататься на лошадках! Отвергаю и попытку заделаться курьером по доставке лекарств. Аптека недалеко, добреду уж как-нибудь сама, ибо мужчине для этого придётся ехать несколько километров, а мне — спалить место жительства. Нет, пока точно не стоит, особенно при учёте психически нестабильного (а какой он, если зеркала бьёт?) соседушки.
Решив начать с горячего чая, я облачаюсь в длинный тёплый халат и грустным привидением бреду на кухню, по иронии судьбы наткнувшись там на кофейничающего Фея.
— О, кто пил вчера, тот пьёт сегодня? — неприятным тоном осведомляет он, наблюдая за наполнением чайника.
Игнорировать или нет, вот в чём вопрос?
— В задницу иди, — ого, и это мой голос? Мало того, что больно разговаривать и глотать, так ещё и скриплю, как несмазанная телега.
— Ариэль, ты в порядке?
Кошак в два счёта спрыгивает со стула и оказывается рядом, схватив меня за подбородок и разворачивая лицо к себе. Теперь в его тоне нечто, похожее на беспокойство, пусть и не до конца верится в подобное.
— Отвали, сказала.
Я вырываюсь и делаю пару шагов назад, увеличивая расстояние между нами. Кожа в месте, где её касались пальцы Фея, слегка пульсирует, хотя это тоже может быть всего лишь моей фантазией. Больной фантазией простуженного человека, да. Но когда он стоит так близко, непроизвольно вспоминается вечер, коридор, прижатое к стене тело и жёсткие губы, сминающие мои…
Приди в себя, Крис, не о том думаешь! Думать нужно об Илье и о том, какой он хороший. О чудном ужине в ресторане, прогулке и кино, о подаренных цветах, наконец. Стоп, о цветах.
— Где роза? — прорезается нормальный голос, видимо дело было не в болезни, а в том, что до этого момента я не разговаривала.
— О чём ты?
Фей шустро отходит обратно к столу и усаживается там, весь такой сосредоточенный исключительно на чашке с кофе.
— Здесь стоял бокал с розой. Я лично оставила его здесь, так что не нужно косить под дурака или намекать на провалы в памяти. Итак, ещё раз. Где. Моя. Роза.
— А, ты об этом… Люцик уронил стакан и немного её пожевал, пришлось выкинуть.
Люцик, который всю ночь продрых в моей кровати? Сузив глаза, я распахиваю дверцы нижнего шкафа, чтобы убедиться — цветок действительно утрамбован в ведро с мусором. И по той части, что торчит наружу, настоящего кота обвинить не в чем. Зато одного наглого кошака, который непонятно что о себе возомнил — запросто.
— Ты охренел?!
— Я тут при чём? Говорю же, Люцик…
— При чём тут, млять, кот?! У тебя мозги вообще есть, ты как додумался взять и выбросить чужую вещь?! Ты эту розу дарил? Нет! Так какого хрена вообще к ней ручонки свои кривые тянул?
Я не ору, скорее шиплю раздражённо, одновременно наступая на Фея. Замечая, как меняется выражение карих глаз с каждым шагом. И едва между нашими лицами остаётся не больше двадцати сантиметров, он резко подаётся вперёд, но я успеваю отшатнуться.
— Не смей, — теперь говорить сложнее, от вставшего в горле кома. — Не смей больше ко мне притрагиваться. И тем более лезть со своими поцелуями. Мне неинтересно ничего из того, что ты можешь предложить, уясни это раз и навсегда. А если не сможешь, я соберу вещи и умотаю так далеко, чтобы между нами было как минимум полгорода, ясно тебе?
Он поднимается с барного стула, разом став выше меня ростом, но с таким лицом несправедливо обиженного ребёнка, что на секунду чувствую себя сволочью. А затем выражение исчезает, как водой смытое, оставляя привычную язвительную физиономию.
— Значит, вот какой ты сделала выбор?
— Даже если мне пришлось бы выбирать, поверь, ты в списки не попадаешь при любом раскладе.
