Непривычная тишина наступала в лесосеках, когда заканчивался рабочий день. Прекращалась валка леса, и его подвоз на плотбище. Хотя груды хлыстов на плотбищах, продолжали разделывать на стандартные бревна для погрузки на лесовозы. Тут работа кипела до ночи при свете фар и трещавшего движка, дававшего свет на прожектор. А основная масса людей разъезжалась по домам до утра и расходилась по баракам, наспех построенных для спецпереселенцев, тут же недалеко от лесосек. Лошадей также разводили по конюшням, рядом с бараками. При бараках был обустроен буфет-ларёк, где можно было по списку в счёт зарплаты получить хлеб, ржавую селедку и сколь хочешь водки. Пить-пей, но работай по-стахановски! И этот девиз исправно исполнялся. Прогульщиков не было – за прогулы – тюрьма. Народ это знал и хоть на карачках, но на работу приползал. Толстая буфетчица Зинаида распределением водки занималась сама. Она не боялась самых отпетых уркаганов, козырявших блатным жаргоном и сбивала с любого забулдыги спесь. Заглянув в тетрадь-список, который хранился у неё за пазухой, она неспешно заглядывала туда и огорошивала неожиданной новостью куражившегося выпивоху, требующего очередную бутылку. Ты уже выбрал все под получку, еле на ногах стоишь, а завтра на работу. Давай шуруй спать, в долг давать не буду! мужик униженно просил записать в долг поллитровку. Зинка была непреклонна. И тогда, так и не получив заветной бутылки, после столь унизительных просьб, мужик стервенел. Его ярости не было предела. Он грозил витиеватым тюремным жаргоном, который был понятен своей братве, тут же толкающейся примерно на таком же положении. Несведущему человеку трудно было уловить значение многих слов. Но когда вперемешку с лярвами и шалавами, упоминались слова: – сука и блядь, становилось ясно. Все это относилось к Зинке и сказать, что это было ей приятно, она тоже не могла. Скорее было наоборот. Она хорошо понимала подобную публику, обслуживая её не один год. Засунув тетрадь за пазуху, она прекращала торговлю, пунцовея лицом и шеей, выходила из ларька. Подперев руки в бока, она просеивала глазами толпу мужиков, отыскивая глазами несдержанного на слова забулдыгу. Подойдя к нему, она спрашивала: – Так кто я? И этим только подхлёстывала его ярость. Сука ты, в рот, в нос тебя толстая падла! Да, я тебя! – растопыривал корявые пальцы бывший зек, явно беря Зинку на испуг. Но не из того теста была замешана семипудовая буфетчица. Быстрым движением нехарактерным для её комплекции, она давала ему такую оплеуху, что не ожидавший ничего подобного, он опрокидывался на укатанный снег и начинал сморкаться кровью. Зинка, как ни в чем не бывало, шла назад, за стойку буфета, бросив на ходу мужикам: – уберите этого дохляка с глаз долой! услужливая братва, пинками добавив нужную порцию возмутителю советской торговли, – радостно докладывала ей: – Зинок, навтыкали ему за тебя, нашу спасительницу, глаз больше сюда не покажет. Давай пару поллитровок – душа горит, да зажевать чего-нибудь! А кто бузить будет, только мигни нам, рога враз ему обломим. За тебя завсегда станем! Э, – э, гляди-ка, заступники хреновы! Забыл, как осенью сам лаял меня? – зло сверкала глазами буфетчица. Дурак был! А если честнее, то как обратить на себя внимание? Я ж, вон какой, и ты сплошной аппетит! И нахально воззрившись на Зинку, он распахнул ворот грязной рубахи под фуфайкой и, обнажив грудь, ткнул пальцем, указывая на хорошо исполненную татуировку в виде обнажённых мужчины и женщины, слившихся в интимном экстазе. Фу, охальник! – игриво вильнула она глазами. Попристойнее бы чего показал! – захихикала она. Есть, Зинок есть! Только пониже и не для всех. Для тебя, пожалуйста! Ой-ой-ой! – совсем раздобрела Зинка. Шуры-муры, да любовь! Да только гол ты как сокол. В списке-то всё выбрал дочиста и в долг уже успел залезть. Не дам больше! Зинок, псом твоим верным буду до гроба, только дай душу спасти – горит. Ну и какой же ты жених, эх! Ведь трясёт всего тебя! Э, Зинок, тут я король – не скажи! Отработаю как хочешь. Вон два раза в долг брал! – ткнула буфетчица пухлым пальцем в список. Зиночка! Где два раза, там и три, а ты удвой долг. Тебе хорошо и мне сойдёт. Ну, чё мы тут видим? – увещевала её жаждущая душа. Я ж в этот месяц двойной план сделал – куда деньги девать? Так что тебе тоже пусть как подарок будет. Ну, смотри Колька! Сам цену назначил – распишись тут. На, да смотри, – в последний раз даю. Эх, Зинуля, золотой ты человек! – дрожащими руками распихивал по карманам бутылки фартовый верзила. А неудачники, сглатывая слюну, заискивающее заглядывали ему в глаза, семенили рядом, набиваясь в долю. Колян, на троих! А? не потянешь ведь один! А ты знаешь, сколь я отвалил за эти пузыри? А хоть сколь хошь, как скажешь, так и пойдёт. За базар отвечаешь? – прищурился Колян, что-то соображая. Зуб даю! Век свободы не видать! – стукнул себя по костлявой груди просящий. Ну, смотри, я вам не навяливался. А кто ж третий? Да вон Пень уж давно ждёт тебя. Давай, зови! У подошедшего детины, что-то хлюпало и свистело в груди. Он как-то весь дергался и изгибался. Эк, как раскарданило тебя! – разжалобился Колян. Слышь, кореша, я вам не навязываюсь, ты Брыль сам сказал, цена хоть какая, не знаю, как Пень на это посмотрит. Тот страдальчески сморщился и махнул рукой и головой: – согласен на всё! Колька любовно поглаживал поллитровку. Не сучок – древесный, а „Московская» – хлебная. Не мучай, сил нет! – захрипел Пень, хватаясь за колючий куст. И богатый Колян, наконец, определил цену: Вот, тут в ней, родимой пятьсот граммов. Даю её вам на двоих. За сто граммов – бутылка долгу. Если бы кому другому, то значит – пять пузырей за неё, а вам по корешовски – по две бутылки с носа. Идёт? Да идет, чего тянешь! Это я к тому, чтобы после выпивки за ножи не хватались. Щас-то дрожишь, абы выпить, а потом жаба задавит, – дорого мол, платил. Чтобы не было этого, вот распишись тут на бумажке, все чтоб было по путёвому, – и он сунул огрызок карандаша. Пошли за конюшню, а то в бараке, сколь хошь нахлебников найдется. Эх, спасибо, Колян, друг ты наш сердешный! Ладно, ладно! – ломился он сквозь кустарник и глубокий снег за конюшню. Зайдя на утоптанную площадку, Колян отдал одну бутылку Брылю, а другую, стукнув дном о грязную ладошку, отчего выскочила пробка, и, раскрутив её, опрокинул горлышком в рот. Запрокинув голову, зажмурив глаза, он спешно глотал водку, отчего кадык его ходил ходуном, испуская булькающие звуки. Друзья заворожено смотрели на него, истекая слюной. Наконец, он сделал передых и, глянув на оставшуюся часть водки в бутылке, удовлетворенно крякнул и занюхал корочкой хлеба. Пень напряжённо смотрел на бутылку в руках у Брыля и держал наготове небольшой стаканчик. Брыль медлил и что-то соображал, потом выдал: Тебе два стопаря, мне – три! Почему? – встрепенулся Пень. Я добыл. Не хочешь – отдам назад! Ты, чё, давай, согласен я! – еще больше захрипел Пень. Дай сюда стопарик, а то расплескаешь! И Брыль, к радости Пня налил ему до краёв стаканчик. Отхлебни, а то своими трясучками разольёшь! Ага, ага! – Радостно заскулил тот и, по-собачьи нагнув голову и глядя исподлобья на Брыля, шумно втянул в себя чуть ли не половину стаканчика. Потом взял стаканчик в свои руки, выпрямился и стал медленно тянуть водку, закатив глаза от удовольствия. Брыль почти вырвал у него из рук пустой стаканчик и спешно налив его, одним глотком проглотил заветную жидкость. Удивленно поглядев по сторонам, он тут же налил себе ещё и стал пить уже медленнее, с веселой усмешкой. Пень тоже улыбался, и, подобрав со снега соломинку, держал её в губах, удовлетворенно смотрел на руки, которые уже не дрожали. Он оперся плечом об угол конюшни, и смело протянул руку за наполненным вторым стаканчиком. Сунув туда соломинку, он немного потянул через неё в себя. Пополоскав водкой во рту, он радостно смотрел на Брыля сквозь стекло. Слышь, Брылёк, а житуха-то кайфовая! Угу! – бормотал тот, прихлебывая прямо из бутылки. Пень дотянул соломинкой из стаканчика, с частыми перерывами. Благодатное тепло разливалось по его жилам. Голова приятно шумела. Брыль тоже допил свою долю и воинственно примеривал пустую бутылку для удара. Он вертел головой, что-то выискивая. Эх, еще бы по стопочке, не жизнь была бы, а малина! – Разъехался в улыбке Пень! Наконец Брыль выразил свою мысль: – Ушёл падла! Я бы ему щас по тыкве этой бутылкой, да ещё пёрышком добавил бы! – стервенел он. Объегорил нас и смотался! – блеснул он ножом и швырнул в стену бутылку. Стекла разбитой бутылки брызнули по сторонам. Пень съёжился. Ты брось, Брылёк! Выручил же он нас! Да за двойную цену у Зинки, можно было взять больше в два раза, чем у него! – ярился Брыль. А ты забыл, что мы к ней не ходоки? Скажи спасибо ей, что мусорам тогда не сдала. Не-е, в долг просить у неё – гиблое дело. Не даст она! – подытожил Пень. Ну, по согласию не даст, повалим – натешимся! – осклабился Брыль. Шутить можно, но не вздумай! Тебя самого братва за неё запетушит. И Коляна не трожь. Сам на разговор он не пойдёт, а корешей у него много. Темную сделают – печёнки поотобьют. А пырнешь ножом, на нары загремишь. Да тюрьма – мне мать родная! – ощерился Брыль. Там я свой человек! Слышь-ка, Брылёк! Послушай, чё тебе скажу! Загремишь на третью ходку, также в лесу, в снегах горбатиться будешь. Только хлебать уже будешь баланду, да под автоматами, да с овчарками. А, тут смотри – лепота! Поработал – платят – и не плохо, пообедал по-человечески, в ларьке отоварился. Жить скажу тебе можно. Да и в село свободно прошвырнуться можно. Никакого конвоя! Соточку-другую всегда пропустить можно, ежели с умом, а не пропиваться как мы с тобой. А погоди, снега уйдут, весной девки – бабы за черемшой, за ягодами, грибами осенью повалят. Любуйся жизнью! С которой и договориться можно по хорошему, а которую с умом и прижать. Все ведь люди, и мы с тобой тоже можем нормальными стать. Брыль насмешливо слушал его: – Правильно жить потянуло? – крутанул он ножом. А, отчего бы и нет! Серьезно ответил Пень. Мне до сих пор не даёт покоя та калмычка. Зачем мы с ней так? Тем более баба была – не девка. Она уже почти сама согласилась, пока с ней по-хорошему были. А потом когда уж натешились, зачем ты её стал бить? Она конечно в крик, как и все бабы. А ты её прирезал. По-доброму её бы нам надолго хватило. Ты, чё на меня одного свалить всё хочешь? – сузился глазами Брыль. Нет, виноваты мы оба, я этого не делю, кто больше, кто меньше. – Спокойно ответил Пень. Ну, то-то, а то уж думаю! – скрежетнул зубами Брыль. И мёртвую не надо было насиловать. Дожили. Ты чё влюбился в неё? Уж какой раз все базаришь об этом? Не-е. – задумчиво закачал головой он. Любви уж больше у меня не будет. А просто хочу сказать, что хуже скотов мы с тобой стали. А честно сказать, с той калмычкой можно было дальнейшую жизнь устроить. Хорошо по-русски говорила, и даже грамотная была. Слышь-ка, ты! Ты чего падла, разжалобился и меня в тоску вгоняешь? Ничего этого не было! Понял? Чего доброго ты так и расколоться можешь! Тогда уж точно групповуху пришьют, лет по 10-15, а на зоне сам знаешь – петухами будем служить за такие дела. Нет, Брыль не расколюсь, – цвыкнул сквозь зубы Пень. Хорошо, что мы так надёжно её закопали. А нет трупа – нет криминала. Я потом ещё осенью ходил туда, сверху валежника накидал. А потом туда лесоповал дошёл, тракторами разворотили, сравняли – ничего не найдёшь. Ладно, пошли. Пожуем чего на ночь, да на боковую. А сейчас Коляна ты не трожь – со временем чего-нибудь придумаем. И Пень бодро зашагал к баракам. А ты оказывается не совсем дурак, более уважительно оглядывал его Брыль, шагая рядом. Около бараков уже шла потасовка. Человек десять мужиков и парней выясняли отношения. В сторонке катался по снегу ком из человеческих тел, и было непонятно кто прав, кто виноват. Раскрасневшееся лицо Коляна мелькало то здесь, то там. Во братва идёт на подмогу! – крикнул Колян, увидев Пня и Брыля. Давай сюда, кореша! – и полез в самую гущу потасовки. Пень властно глянул на Брыля, который что-то бормотал и нагнулся к голенищу валенка за ножом, и так дернул его за руку, что тот еле удержался на ногах. А ну, пошли на хер отсюда, пусть без нас Колян добывает себе, чего ищет. Ты чё? – зло ощерился Брыль. А ни чё! Схватил его Пень за шиворот и потащил как щенка с другой стороны барака. Брыль еле успевал перебирать ногами, и довольно сильно струсил, вдруг почувствовав на себе – какой страшной силой обладает Пень. А ранее, ведь он всегда держал верх над Пнём и тот почему-то ему повиновался. Что-то случилось с Пнём, нельзя ему перечить, убьёт! – еще больше струсил Брыль. И словно разгадав его мысли, Пень швырнул его за угол барака, где находилась дверь с чёрного хода и, мрачно произнёс: – много лет ходил я под тобой, хотя раздавить мне тебя – один плевок! – и он выставил перед собой свои громадные ручищи – покрасневшие от мороза. Вася! Твоё слово – закон! – заверещал поспешно Брыль и отдал свой нож ему. Вот так-то будет лучше! – сунул себе за голенище нож Пень. И ещё тебе хочу сказать: тут этот калмык – Максим ночует иногда в нашем закутке, ты всё его задираешь. То чай сопрёшь у него, то портянки. Смотри, Брылёк, он почему-то все терпит твои подначки, а не вытерпит – башку тебе открутит. За тебя сморчка мне придётся заступаться. Он тебе, а я ему, а из-за тебя, да из-за калмыка, мне на нары опять попадать не резон. Не трогай его! Вася, так он падла, за своих узкоглазых заступается, чё ж его так оставлять. Они ж эти – как их? – враги советской власти! – торжественно выпалил Брыль. Ах, ты, мудак кастрированный! – патриот нашёлся. Он-то воевал за эту власть, хороша она или плоха. А ты где был? На нарах парился. Говорил тебе: – пошли в штрафбат на фронт, хоть людьми сдохнем, а может, и живы бы остались. Вон сколь братвы ушло на фронта, через штрафбаты. Кое-кто ведь вернулся – на свободе и чисты. Конечно, многие угробились. А за кого ему заступаться, как не за этих, за – за – за своих калмыков?! Зазаикавшись рявкнул Пень. Не трожь, я сказал! Вася, всё, всё, – твоё слово закон! И портянки ему отдам. – ещё более съёжился Брыль, видя искаженное от злости лицо Пня, который рванул на себя дверь барака. Долго ждать тебя? А ну марш на свою шконку! Сегодня на улицу ни шагу и без тебя кровищи будет полно! Да ты чё, Вася, конечно отдыхать буду! – юркнул Брыль мимо Пня и засеменил в свой угол. Поздно вечером, комендант барака, угрюмый, толстый мужик, имевший навыки оказания первой помощи, так как служил в войну медбратом, перевязывал побитых в драке жильцов барака. На синяки и разбитые носы, он не обращал внимания. Он интересовался только ножевыми ранениями. Троих мужиков пырнули ножами, и они униженно просили просто перевязать их. Только у него были бинты, йод и кой-какие незамысловатые лекарства. Порезаны были в основном руки, и мужики сидели на своих топчанах, зажав раны кусками ваты, выдернутыми из матрасов. Комендант обходил барак, определяя количество раненых, перевязывать не торопился. Так, а ну, мазурики, дело пахнет керосином! Завтра должен приехать участковый по поводу драки. В район на экспертизу повезёт всех резаных, а там и до срока рукой подать. Не живётся спокойно на свободе. Афанасьич! Родной! Прикрой от мусоров, век будем твои должники! Тут царапина-то пустяковая и из-за неё такая канитель! Какая пустяковая? Ты весь в крови, там, на теле еще, поди, не одна рана. Прикрой вас, а потом дело до суда дойдёт. Да нет, ничего! Вот те крест! Раздевайся, осматривать буду. Я должен знать, какие у тебя травмы. Чё ж, конечно осмотри! А потом сами разберёмся! И тщедушный мужичок по прозвищу – Мизгирь поспешно скидывал с себя затасканную одежонку, пачкая её кровью. Оставшись в одних кальсонах, непонятного цвета от грязи, он суетливо озирался по сторонам, придерживая здоровой рукой окровавленную руку. Любопытная братва и жильцы барака стягивались вокруг него и весело подшучивали: Слышь, Мизгирёк! А кальсоны-то придётся снять. Вишь в крови они? Поди, целину пахал, давай-ка инструмент показывай! Да от руки кровь натекла! Не видишь что ли? Афанасьич, оглядывай скорей, а то закоченел! – вертелся Мизгирь. Вот и говорю: – чтобы осмотреть человека, надо видеть все части тела, а у тебя половина тела закрыта. Да, чё так не видно? Все нормально там, – настаивал дрожащий от холода Мизгирь. Его тело покрылось пупырышками, особенно около наколок и разных надписей. Пока не осмотрю, перевязывать не буду! – буркнул комендант. Нате, подавитесь! – оскалился Мизгирь, и, расстегнув пуговицу, спустил кальсоны до самых колен. Точно ничего нет! – почти хором изрекла толпа, хохоча и хлопая друг друга по плечам: – О-хо-хо! У-ух, уморил! А Мизгирь одной рукой пытался натянуть свои кальсоны на прежнее место, но у него никак не получалось. Может с мизинец, а то и меньше! – давились в смехе мужики. То-то бабы над ним всё смеются, а нам и невдомёк! Вон у Шипуна чуть не до локтя, так за ним тожеть бабы бегали. Но там другой антирес! А этот щекотун, тожеть приятственность, однако! О-хо-хо! – сипел в хохоте рябой мужик. Ладно, хватит! Давай руку! А то под смех и кровью изойдет. – резюмировал Афанасьич, ловко заматывая бинтом приложенную к ране вату с йодом. Мизгирь стучал зубами, то ли от холода, то ли от потери крови – завалился на топчан. У высокого рыжего парня была рана около локтя. Вся рубаха и штаны также были в крови. Чё ждёшь? Показывайся! – приказал комендант. А за моё кино, дорого платить приходится. Ишь, ты! Не ты мне, а я тебе выходит? – набычился Афанасьич. Ага, – простодушно ответил парень и, быстро спустив штаны и подштанники, обнажился до самых валенок. Вот это да! – ахнули окружающие. На обеих ягодицах рыжего были татуированные портреты вождей мировой революции: Ленина и Сталина. Так сколько это стоит? – спросил кто-то угрюмо: Десять лет Колымы и пяток вот тут. Так ты парень еще за это отхватишь – свёл бы их! Думал, но красивые наколки. Дороговато, паря будет тебе жить. Ничего, осилим. Ничего, – усмехнулся он, помогая Афанасьичу удобнее забинтовать руку. Повисла неловкая тишина. Третий порезанный, сидел в стороне с разбитым лицом и качал замотанную тряпкой израненную руку. Афанасьич, а про меня скажи – хлеб резал и порезался. И мордой об стол ударился! – загоготали мужики. Ага, курицу учи! Тебе бюллетень нужен, а это в больницу надо ехать. Там сразу определят. Чем тебя резали, а уже участковый определит, кто тебя резал, или ты кого. Ой, только этого не надо! Ну, повздорили, подрались. Помиримся. А мусора начнут дознаваться, докопаются кто кого. Ну, тень на меня упадёт. Заложил мол, раскололся. Вот уже тогда точно пришьют. Правильно говорит, – загудела братва. – Выручай Афанасьич! А работать, кто будет? Эти? И он похлопал ладошкой по заднице рыжего. Придумай чего-нибудь Афанасьич, а мы за них отработаем, – загудели мужики в бараке. Ладно, хрен с вами! Завтра и послезавтра эта троица, выгребает грязь и мусор из барака, наводит порядок и ремонтирует печку. По одной руке – то есть. А там воскресенье – обещали вроде, выходной. Ой, спасибо Афанасьич! Век не забудем! На той неделе получка – отблагодарим. Побитые и раненые расползались по своим углам, к позднему вечеру пьяный кураж проходил. Добавить спиртного было неоткуда, так как ровно в семь часов вечера Зинка гулко захлопывала железный ставень ларёчного окошечка. Торговля прекращалась. Кривоногий мужичок – Митрофаныч, доходивший своим небольшим ростом до Зинкиного подбородка, был её возчиком и телохранителем, моментально увозил её в село, на мохнатой шустрой монголке. Кобылка была строптивая и кусачая как собака. Не дай, бог, кто пытался погладить ее по морде, она тут же всхрапывала и, мотнув длинной гривой, оскаливала зубы. Может и Митрофаныч кусачим инструментом обладает, почему Зинка его и содержит при себе? Скорее так оно и есть! – подшучивали мужики. Шутки шутками, а всех озадачивал один вопрос: – куда девает деньги Зинка после торговли. Ведь уймища их должна быть. Никаких сумок она с собой не выносит, и одёжа на ней простая, как круглая в теле заходит в ларёк, так и выходит. Сейф, поди, потайной у неё в ларьке есть! – мелькали в головах урок шальные мысли, особенно после обильной выпивки. И вот, однажды ночью, в кромешную темень при метельной круговерти, ларёк взломали, в надежде найти спрятанную дневную, а может и недельную выручку. Каково же было удивление ночных грабителей ларька, предсказать никто бы не взялся. Перевернув все вверх дном, никаких денег не нашли. И к этой досаде добавилась и еще одна: Ларёк был пуст, словно после генеральной уборки. Ни водки, ни закуски – ничего не было. Стояли только пустые водочные бутылки, принятые на обмен, да в ведре лежали селедочные потроха, а на полке красовался засохший кусок хлеба. Стало ясно: – распродажа у Зинки шла до нуля, а стало быть, деньги всё-таки взамен были. И большие. Но где? Оскорбленные взломщики с горя побили всю стеклотару и в знак протеста за обманутые мечты, навалили непотребную кучу на прилавок и, оставив открытую дверь ларька скрипеть на ветру, удалились. За ночь в ларёк намело сугроб снега, и обитатели барака, рано утром шедшие в конюшню на подкормку лошадей, были немало удивлены: Как это Зинка, обычно приезжавшая часам к одиннадцати утра, сегодня, вдруг, заявилась в такую рань? Когда рассвело – картина прояснилась. С ларьком чего-то не ладно. Как обычно, перед обедом, Митрофаныч привёз Зинку, хлеб и водку. Толпа, предчувствуя недоброе, скорбно молчала. Зинка весьма спокойно отнеслась к увиденному: Ну что ж, пока не уберут все дочиста, не наладят развороченную печку и не возместят убыток за разбитую тару – торговли не будет. Повернулась, уселась на кошеву, Митрофаныч заботливо накинул на её ноги тулуп – и укатила в село. Дык, Зин, а чё ж мы, как же? А водку, зачем увезла? Эх, стерва! – неслось ей в след. Во, баба, так баба! О милиции – ни слова, сама разобралась, – удовлетворенно крякали непьющие мужики. Сука она! Водку назад увозить не распродавши – это порезать её мало! – ярились постоянные почитатели зеленого змия, дрожа губами. Надежда в обеденный перерыв запастись зельем для вечерней попойки – рухнула. Три дня по ларьку гулял ветер и горевшие душой выпивохи, не раз приходили сюда и молча удалялись, как после кладбища. Три дня в бараках, вечерами была тишина. Наскоро перекусив в сторонке послеобеденными щами и кашей, рабочие понуро плелись в свои углы. Живущие в селе рабочие отъезжая на дежурках домой скалили зубы над ними: – Поехали к Зинке в гости, она сама выставит пузырь, Митрофаныч умаялся с ней, хворает! Да пошли вы! – огрызались барачники. Ехать в село им было разрешено только в выходные дни. А когда они будут? Да и деньги-то долго в карманах не задерживались. А в долг кто им даст в селе? Никто. А Зинка как бы там ни было, в долг давала. Братва в бараках угрюмо молчала, изредка перекидываясь фразами и то по поводу разграбленного ларька, в основном. Надсадно ломали головы мыслями: – кто ж все-таки совершил грабёж, осиротил их? Верзила Шишкарь, так прозвали громадного возчика, негласно верховодившего над всеми бывшими зеками, буквально вытряхивал душу из каждого своего подопечного, и всё-таки дознался, кто разбомбил ларёк. Его бесило то, что ларёк разграбили без его ведома, лишив его доли. Незаметные два сучкоруба, уж больно дружившие меж собой, за что и получили имена – Таня-Ваня, захотели вдруг разбогатеть. Тем более, кто на них подумает? Но видно – не судьба. Шишкарь додумался. Придя в очередной раз к ларьку, он шаг за шагом, снова и снова разглядывал занесённые снегом прилавок и печку. Поковыряв палкой снег у печки, он вдруг обнаружил пеструю рукавицу, всю в заплатах. Он и раньше её видел, да не придал никакого значения. А придя сюда чуть раньше перед обедом по пути в столовку, он твердо решил, что вот сегодня он действительно докопается до истины. И докопался. Рукавица была самодельная, много раз штопанная и латанная, но для Шишкаря она ласкала глаз, и он любовно её поглаживал, то ласкал, то вдруг бешено матерился: Хорошая моя, золотая, напоишь и накормишь меня! У, суки, без меня захотели разбогатеть! Вот вам! И другой рукой он бил по локтю руки держащей волшебную рукавицу. Рукавица была явно не Зинкина. Для работы в лесу, в условиях суровой зимы, без рукавиц работать было невозможно. Шишкаря осенила мысль, от которой он аж вспотел и стал нетерпеливо дожидаться первых посетителей в столовку, на обед. Как назло рабочие подходили медленно. Став недалеко от дверей, он внимательно оглядывал каждого заходящего в столовку. Особенно его интересовали рукавицы, которыми мужики шумно охлопывали себя от снега и мелкой хвои. Почти последними подошли на обед Таня-Ваня и, усердно сбивая с одежды снег, изредка поглядывали на Шишкаря. Милый, ты мой, так и руки можно обморозить! – указывая на руку, с которой была снята холодная брезентовая рукавица – посочувствовал Шишкарь. Хозяин замёрзшей, посиневшей руки, что-то пробурчал непонятное. Чего вторую рукавицу не купишь? – не отставал верзила, указав на пеструю шерстяную на его руке. Да была, потерял, – неохотно ответил тот. А где? Где еще можно потерять? – В лесу. Не эту ли? – радостно извлек из-за пазухи Шишкарь. Тани-Вани не отвечая, попытались проскользнуть в столовку. Шишкарь громадной глыбой встал у дверей. Ба-ль-шой магарыч она стоит! – растягивая рот в нехорошей улыбке – потряс он рукавицей. Чего хочешь? – став плечо к плечу, почти разом ответили кореша. Вот это уже разговор, пошли-ка в сторонку! Мужики молча последовали за ним. Ну, вот что голубки-приятели! Рукавичку нашли знаете где? В ларьке, который вы грабанули. Да, там ничего не было, впустую сработали! – затараторили грабители. Это еще хуже. – Насмешливо глядел на них Шишкарь. Так вот! Ларёк привести в порядок, отремонтировать печку, за побитую тару – отдать Зинке деньги. Да она ж сразу узнает, кто это сделал и мусорам сдаст, – нахмурились мужики. А вы ночью, чтоб никто не видел, поработайте. А если и увидит – ответ прост: – Что страдать дальше? – вот и решили убрать. Спасибо вам скажут. А не дай бог, братва узнает, что уже три дня бедуют из-за вас – раздерут на куски. Тани-Вани затравленно переглянулись меж собой, и тут же ответили: – уберём, конечно. Ну а за то, что решили ларёк без меня взять – побить бы вас надо или властям сдать, да я человек добрый – не буду этого делать. Должок за вами голубки: – чтобы после работы мне бутылка водки была. Договорились? Найдём, хоть и негде её сейчас взять – не скрывали радости Тани-Вани. Вот и хорошо. Удовлетворенно протянул Шишкарь. Я не знаю, сколько будет еще тянуться канитель с ларьком, может Зинка совсем перестанет здесь торговать, но уговор дороже денег: – после работы чтобы каждый день у меня бутылка водяры была. И Шишкарь – вознамерился шагнуть в столовку. Тани-Вани переглянулись округлёнными глазами и стали цепляться за его фуфайку. Дык, Веня, как это? Ты ж сказал сначала одну бутылку, мы и согласились, а теперь каждый день? А чего тут непонятно? Есть-пить – надо каждый день, на нарах парятся тоже каждый день. А? И брезгливо отряхнув их от себя, он вдруг рассвирепел, и, схватив за шиворот каждого, потащил за угол барака. Вы ж, суки, уже дважды должны быть на нарах, или я уже второй раз должен был закопать вас в лесу. Кто месяц назад сотворил налет на Зинку, когда она возвращалась после работы домой? Устроили завал на дороге, кошева перевернулась, Зинка с Митрофанычем вывалились как мешки с картошкой. А Буянка-то перемахнула все-таки завал вместе с кошевой. А в кошевой мешок был привязан с деньгами. Кобылка-то у них аховская получше пса ценного. Как она морду тебе не откусила, промахнулась немножко, в плечо угодила. Фуфаечку отчего с заплатой носишь? Но мешок-то вы всё-таки слямзили и в тайгу – дёру. Ну, думали – сорвали куш! А в мешке Зинка для отмаза тряпьё, да бумагу возила. Мильёнщики сраные, думали разбогатеть? А деньги Зинка возит на себе. Комбинезон сшила специальный с десятком карманов внутренних. Я всё доглядел, а вы спугнули её. Ух, шалавы синежопые! И Шишкарь стукнул лбами незадачливых ворюг, и швырнул в снег. Те покорно лежали, пока он не приказал им встать. Веня, мы всё поняли! – заверещали они. Теперь из-за вас она не торгует допоздна, и товара меньше привозит. До семи – и баста! Ларёк на замок и уезжает. И Митрофаныч теперь с двустволкой ездит. Вот что вы натворили. Вень, может это и не из-за нас? – неуверенно оправдывались кореша. Ага! Значит, не хотите так? Повысить долг? Нет, нет Веня, будет тебе бутылка каждый день! Ну, то-то! И чтобы меня всегда в долю брали, ежели чего! А не то…, и Шишкарь гулко хлопнул ладонь в ладонь своими огромными ручищами и завернул за угол, в столовку. Веня, Веня! А рукавица? На! – высунулся он из-за угла и швырнул пеструю рукавицу на крышу столовки, которую покрывала большая шапка снега. Один из Тань-Вань покарабкался вверх по рядом стоящей ели со столовкой, а второй протягивал ему палку, подсказывал, как быть. Достав рукавицу, они потоптались еще немного за углом и растерянно спрашивали друг друга: Ну, чё делать-то будем? И сами же себе отвечали: – Да платить будем, чтоб он подавился. Или податься в бега? Не, зима, холодно. Лучше будем платить, а там будет видно. Заманим выпивкой его подальше, да и пришьём. Впервой что ли? И растерянные кореша подошли к двери столовки. Ух, жрать хочется! Подвела сука! – и хозяин остервенело сунул злополучную рукавицу в карман.