Перед войной схоронил он своего деда, которому было за добрую сотню. Одни насчитывали сто двадцать, другие добавляли еще пяток лет. Пожил старик. Пожевал хлебушка на своем веку. И еще бы пожил, да вот незадача: – встал он на пути приблудного быка – трехлетки, который сопя с налитыми кровью глазами гнался за семилетним его правнуком. Дед выхватил буквально из-под рогов задыхающегося малолетнего наследника и посадил на высокий забор, а сам попал под копыта разъяренного полутонного быка. Со сломанными ребрами, он нашел в себе силы схватить пробегающего быка через него за хвост: и так рванул, что оторвал пол хвоста. Обезумевшее от боли животное, рвануло вперед с такой силой, что ударившись рогами о забор из стоймя стоящих и вкопанных в землю бревен, повалило несколько штук. Оглушенный бык рухнул на колени передних ног, так и стоял несколько минут, пока вышедший Фрол с ружьем не пристрелил его жаканом, сунув ствол в ухо. Деда, прадедуне помоги, а то он кашляет! – Кричал с забора белобрысый сорванец. Фрол выглянул из пролома забора и увидел своего деда продвигающегося вдоль забора к воротам, надрывно кашляющего кровью. Он кинулся к нему и на руках внес в дом. Покашлял старик до утра, да на зорьке и отдал богу душу. Целую неделю поминали старика. Каким образом узнавали староверы, что умер их древнейший единоверец? За сотни верст вылезали из тайги и приезжали-приходили на поминки. Виновник смерти старика начисто был съеден за многодневные поминки. Дергуновы не скрывали, что бык был чужой, но хозяин его так и не объявился. То ли постеснялся, то ли – побоялся. Ну, да бог с ним! Отжил старый Дергун. Оставил хозяином на заимке – внука Фролку, да кучу правнуков. Да крепкое хозяйство. А вот где был сын старика, то есть отец Фрола, так никто и не знал? Говорят! – заправлял он всеми кержаками – (так звали староверов в Сибири) на сотни верст вокруг. Уж больно богомольный был Варлам отбившись от дома, он принял сан пустынника и не появлялся на глаза родичам годами. Когда спрашивали о нем старого Дергуна: – где же сын-то твой? Он задумчиво смотрел вдаль, печалился глазами и неохотно отвечал, осеняя себя двуперстным крестом: – Господу ведомо о деяниях его, а мне ин итак ладно. Семя его произрастает, – тыкал он на могучего Фрола, – и слава богу! Так уж повелось, что у староверов ни о каких тайнах узнать было нельзя. Поговаривали, что под именем Онуфрия, скрывался сам Варлам. Но святошу Онуфрия в глаза никто не видел, все службы правились в потемках, нагоняя еще больше страха на старообрядцев. Они особо не лезли с вопросами сами, но и не рассказывали о себе ничего. Но что надо знать-знали. Откуда? – удивлялись люди. Тайга рассказала, – посмеивались кержаки. Коллективизация и раскулачивание их не коснулась. Жили в глуши – туда не доберешься. А когда если и доходами до них сельсоветчики и продотрядовцы, в надежде выгрести из амбаров хлебушек, да из сараев выгнать скот, то диву дивились: – В амбарах по всем приметам было зерно, да и не мало, а поди ж ты: – на середине, на полу сиротилась небольшая кучка сорной ржицы. В сараях стояла костлявая корова, да полуслепой мерин. Недород ноне, не вышла пашаничка, вот ржицы малость осталось, возьмите ведерко! Перерывали все вверх дном, уезжали ничего не найдя. Их молчаливо провожали многочисленные бабы с детьми на руках, и повсюду бегающие подростки. Молчала тайга молчали и староверы. Был же у вас хлеб и скот, куда все подевали? – допытывались комитетчики. Был, как жа, слава богу! А теперь нету-ка! Съели! – разводил руками старик Дергун. Эвон семьища-то, хвала Господу! Посланцы от власти уезжали ни с чем. Умер старый Дергун, но многому научил своего наследника Фролку, как он его называл. И в войну жили небедно, никто не сгиб, все сбереглись. Учета на их мужиков никакого не было. По нужде, если когда в село, в магазин кто наведывался, так были старики, да старухи, мужики трудились в тайге на промыслах для себя. Зимой к заимкам и скитам не доберешься, все заметено непроходимыми снегами, да еще и знать надо как к ним добраться. Знали немногие. Сборщики налогов после войны любили набегать на заимку Дергуновых наперед предвкушая сытый обед с обильным возлиянием трехлетней медовухи, от которой хотелось смеяться и плакать одновременно. Фрол в отличии от скупого деда на угощении не экономил, а все остальное делал также. Налоговый агент заранее знал, что уедет отсюда пустой, но из-за медовухи, да и из-за гостеприимства хозяина он был готов, откуда угодно сюда приехать. Его даже не пугали безголосые псы, которые только рычали и скалились. Лаять они почему-то не лаяли. Пара черно-бурых таких псов, встречала его телегу километров за пять до заимки и поскалившись на гостя исчезали. Ух, ты мать твою! – поджимал ноги на телегу агент. Точно привидения! Появились и нету! Еще на подъезде, он видел множество отпечатков копыт, коровьих и овечьих. Вот, нагряну сейчас, опишу весь скот, – радовался налоговик. С каждой коровы, овцы, лошади и даже с кур полагалось в послевоенный период платить налоги – натуральной продукцией: Шкуры, шерсть, масло, яйца. Так восстанавливалось разрушенное войной народное хозяйство. Нет продукции от скота – плати деньгами. Еще издали, посланник власти уже видел у ворот стоящего хозяина сереющего холщевой рубахой навыпуск. Толком не поздоровавшись агент останавливал лошадь у забора, где бугрилась кучка свеженакошенной травы и коротко бросал: – Пошли в сарай! Ась? – не понимал Фрол. В стайки веди, где скотина! Это можно. И они шли в загон по прочным деревянным настилам, в добротные рубленные хлева и конюшни, где должно было быть не счесть скотины. И каково же было удивление агента, когда он видел одинокую вислобрюхую коровенку, да хромоногую лошаденку. Где остальной скот? Ась? Где другие коровы, говорю? Хозяин неспешно оглаживал длинную бороду и не менее удивленно разводил своими длинными руками-оглоблями. – А нету-ка! Как это нету? На пастбище, что ли? Помилуй бог, каки в тайге пастбища? Вот туточки вся скотина есть, травку косим, да сюда им и носим. Да ты, что старик! Вон смотри какая навозная куча?, – тыкал налоговик в огромную кучу-плывун, стекающую из загона в овраг. Тут не менее десяти коров и пяти лошадей должно быть, чтобы наворотить этакую навозищу. Истину глаголишь, уважаемый, – соглашался старик. Но пеструха, храни ее бог, страдает болезнями живота и поносит напропалую. И в подтверждение его слов древняя костлявая коровенка изогнув дугой костлявый хребет и даже толком не оттопырив хвост ливанула зеленой жижей, продолжая хрупать какую-то особенно пахнувшую свежую травку. Тьфу, ты! Отскакивал в сторону от обильных брызг, недовольный агент, осклизаясь на навозном полу. Старик ловко подхватывал под мышки негодующего начальника и ставил его в более устойчивее положение в безопасном месте. Это что ж, вот эта дохлятина столько навоза произвела? Одна? Однако! – не менее удивлялся старик, даже с некоторым восхищением. Что ты не заведешь другую корову лучшую более? Дык покойный дед завещал беречь ее до скончания дней ее. Волю его сполняю. И видение было мне; – нельзя от нее избавляться, беды на подворье тады накликаются. Агент смотрел уже с мистическим страхом на корову, старика и на темные углы постройки с какими-то кучками трав. Пойдем отсюда! Пойдем милай, пойдем, – бережно вел он его под локоток. А зароды сена кому? – тыкал он на многочисленные запасы сена на косогоре. Ей родимой кому ж еще? Да меринку. Да можа обменяю какой на соль, да на сахарок. Да у тебя говорят меду невпроворот? Пасеки держишь? Или тоже в тайге прячешь? Пошто обижаешь? Есть медок, есть. Но пчелушек диких, божьих. И то ежели найдем кады. Так на медовуху, от болезней чтоб. Упоминание о медовухе совсем сбивало с толку агента, он сглатывал тягучие слюни и останавливался. Что-то ломает меня всего, жалобно глядел он на старика. Поправим здоровьице, поправим, – незаметно направлял он его к горбатившимуся громадному, крепкому старинной постройке дому-избе. Ты хоть яйца бы старик сдал, кур-то вон сколько бродит, когда еще подъезжал сюда – заметил. И-и, милый! Курочки-то лесные, рябенькие все-заметил поди. А где несутся они – неведомо мне. Дичь. Напасть одна от них, огороды токо разгребают. Квасу, хлебца, соли – не желаете отведать? – увещевал его Фрол. И-а,! взвывал в конец растерянный сборщик налога. Так вот живешь и что даже медовухи нет? Поищем – найдем – милости просим! – И он широко открывал низенькую дверь из толстых плах. Предупреждаю: – цеплялся за последнюю нить пришелец: – не сдаешь ничего, – имущество буду описывать. Как богу угодно, како там наше мущество! – прятал улыбку в усах и бороде старик. Перед низкой дверью обязательно происходил такой разговор: – Дверь-то чего не прорубишь повыше? А нельзя! Почему? Прадеды так построили. И чтоб входящий согнул свою гордыню, поклонился иконам – Христа Спасителя, да Божьей Матери! Согнувшись пополам старик пролез в дом и стал истово двуперстно креститься перед множеством икон на противоположной стене и углу. Следом пролазил агент и раскрывал рот от удивления. Просторная изба была пуста. Стены ее были сплошь увешаны старинными иконами. В левом от икон углу огромной глыбой стояла русская печь, около которой на шестке и на лавке стояла нехитрая посуда. В основном глиняная и деревянная. Поодаль от печи стоял громадный стол с лавками. За занавеской – широкая деревянная кровать, с несколькими подушками, застеленная самотканой ряднухой. А где все остальное? Растерянно развел руками агент. Богатство твое где? Все туточки! – заулыбался старик. Основное богатство вот! – согнулся он перед иконами и закрестился опять. Заглянув за печь он увидел двухярусные полати, и двух женщин старую и молодую, отвернувшихся от него. А спите та где? У тебя ж семья большая, сколько душ? Не считал, но поболе двадцати душ. Места всем хватает; – печь, лавки, полати. Слава богу! – Засмеялся старик. Милости просим к столу! И как только сказал он это, к столу точно приведения из-за печи засновали старуха и молодуха, в низко повязанных на глаза платках. Первым появился на столе хлеб, – самодельной выпечки, соль, вареная картошка, огурцы, грузди. Хозяин из-под печки вынул ведерный березовый туесок и поставил его тоже на стол, налив большущую глиняную кружку пахучей желто-коричневой жидкости. Ее поставил он перед гостем, а себе плеснул ложки три в деревянную плошку. Гость нетерпеливо поглядывал на действия хозяина. Слава тебе господи! Пошептал что-то еще старик и перекрестившись наконец возвестил: – Будем здоровы! Кушайте на здоровье! – и первым хлебнул из плошки напитка. Вы что ж так мало себе налили? – забеспокоился гость. Да не пьем мы, недосуг все. Дела. Это к вам из уважения пригубили. Растаявший агент от хозяйского внимания, понюхав содержимое кружки, начинал медленно пить. Осушив половину, он долго отдувался, весело поглядывал на хозяина: – А ничего! Хороша! Хвала господу и моей хозяйке! Она проворит медовуху. Так давай их сюда, чего ж они за печкой? Недосуг им милый, они уже на огороде лопатят. С этим сами тут управимся, хлопал он по туеску, и подливал еще гостю. Тот охотно выпивал, закусывал солеными груздями, которые все выскальзывали из его рук и ложки. Вилочку бы какую-никакую, груздочек поддеть! – вопрошал хозяина гость. Не держим такого баловаться, – хитро усмехался Фрол, а вы пальцами ужмите и в рот. Никуды он не денется. Ой, хорошо-то как ! – умилялся гость и пытался подняться, чтобы обнять хозяина. Но этого ему не удавалось. Выпитые две полные кружки медовухи напрочь приклеивали его задницу к лавке, а ноги к полу. Поикав несколько минут и уткнув голову к столу, он засыпал, бормоча что-то непонятное. Савелка! – кликал Фрол внука, лет двенадцати, – подь к баушке, оповести, – повезу этого разбойника в село. Деда, а я! Куды без тебя? Впрягай в двуколку мерина и дуй за нами, заодно в лавку за карасином съездим, да и не пеши же назад возвертаться. Гость в угарном сне пытался оплакивать бродягу из Забайкалья и неудачно дернувшись сваливался с лавки на пол. Ну, видит бог, накушался досыта и боле не хочет сидеть за столом! Кормили чем богаты! – ухватывал он безвольное тело налогового агента. И на руках – лопатах. Словно малого дитя нес его из избы, осторожно пролезал с ним через низкую дверь. Уложив его, в его же собственную телегу, усаживался сам и почмокивая на лошаденку агента, отвозил его в село. Сдав его с рук на руки одинокой бабке – Ефимихе, у которой обычно останавливались агенты, он окольными путями возвращался назад, спосылав в керосиновую лавку внука. Сам он не любил встречаться с людьми. Люди-то были любопытные, все любили выспрашивать, ехидничать. А Фрол не любил на вопросы отвечать и сам их не задавал. Особенно любили задавать вопросы про скиты. Многое он знал, но молчал. А какой-нибудь мухоморный мужичишко в полтора метра роста доводил его вопросами до белого каления. Мужичок налетал на него как бойцовый петушок и все заставлял: – Перекрестись коль не знаешь вправду где скиты? Фрол искоса поглядывал на крикуна и надоедливо отодвигал его в сторону: – Не досуг мне паря, с тобой лясы точить! – Уходил. Мужичок теряя равновесие летел в угол, откуда выталкивали его напарники: – Погоди, морда кержачная, встретимся в тайге, тогда поглядим кто кого! Не оглядываясь на крики и угрозы любопытных уходил Фрол на свою заимку, спрятавшуюся от людей далеко от села, почти в тайге.