А Гошка дойдя до поворота, увидел Фрола, который так и стоял на том же месте. Высокий без шапки, в длинной холщавой рубахе почти до колен, с закуржавевшими морозным инеем длинными волосами и бородой. А я знал, что ты придешь, вот стоял и ждал. В избу-то ловчее со мной зайти. В сенцах-то псица со щенками, может и напужать. А со мной не тронет. А я тоже чувствовал, что ждешь, вот и пришел. Вот ин ладно. Пошли. Оружию свою вот здесь оставь, хлопнул он по столу в сенцах, из-под которого тотчас выскочила громадная сучка с болтающимися на брюхе сосками и вопросительно уставилась на хозяина и гостя. Иди к деткам своим, иди, – погладил старик собаку. Та спокойно нырнула под стол, завешанный мешковиной. Гошка нерешительно протянул руку с пистолетом на стол. Не сумлевайся, охрана-лучше не надо. Не допустит никого. А для домочадцев-где бы чего не лежало-лежать будет в сохранности. Ну, а партейная книжка как? Тут положишь, али с собой возьмешь? С собой, можно? А чего ж? Бери, бери! Господь бог все одно могущее любых выдумщиков. Пущай будет при тебе. Согни свою гордыню, а то лоб разобьешь, – открыл он низкую дверь в избу, и согнувшись зашел туда. Помедлив, Гошка осторожно полез за ним. Ноздри защекотало свежевыпеченным хлебом. В углу громадной избы перед иконами горела тусклая лампада. Да огненные всполохи метались по той части избы, где стояла топившаяся русская печь. Гошка застыл от увиденных многих икон, дорогое убранство которых отсвечивалось то сильнее то совсем гасло от колеблющихся бликов огня в печи. Угол с иконами магически притягивал к себе. Рука Гошки машинально потянулась ко лбу. Крестись, крестись милый, крестись как можешь. Кайся перед Господом, проси прощения за свою грешную душу. Бабка-то твоя-покойная Акулина нашей веры была. Тебя мальцом – несмышленышем сюда бывало приводила, на моления. Да ты что? Ей-богу не помню! С отцом твоим Иваном вместях в тайге шишковали, золотишко на Жайме в шурфах добывали. На соболя в Саяны аж захаживали. И хоть крестился он как ты, а я- первозданно – двуперстно, ладили мы с ним. И Фрол осенил себя крестом, Царствие ему небесное! Люднее твой отец был, Гоша, люднее, чем ты. А как погиб в тайге, мой отец? – затряслись у Гошки плечи. А это потом милый, потом. Сейчас ты молиться пришел? Молись о душе своей пропадающей. Не помнил Гошка как оказался на коленях и сквозь жгучие слезы бежавшие по его щекам, пытался разглядеть на иконах лики святых. Но он ничего не видел. Грешен с головы до ног. Не дано! – решил он. И увидев впереди себя на полу, колыхающееся что-то темное, он обомлел от страха и пополз назад к двери. А ты не робей, это мамынька моя молится. Подревнела ужо, глухо слышит речь людскую, вот и просит денно и мощно Господа, о возврате слуха свово. Сколько ж ей лет – шепотом спросил он, а в мозгах стучало криком Фисы: – Ма-а-амынька, мА-а-амынька! На покров сто пять миновало, дай бог ей здоровья. Поживет еще мамынька, слава Те Господи! – Закрестился Фрол. При слове: – Мамынька, – Гошка бухнулся лбом в пол и зашептал какую-то молитву пришедшую на память из далекого детства.